камень Первый

Алёша Толстой



Книга первая



Глава первая

0

Санька соскочила со печи, раком ударила на забухшую дверь. За Санькой души слезли Яшка, Гаврилка равно Артамошка: беспричинно всё-таки захотели пить, – вскочили во темные сенцы позже вслед за облаком чета да дыма изо прокисшей избы. Чуть голубоватенький освещение брезжил во окошечко через снег. Студено. Обледенела точило со водой, обледенел рваный ковшик.

Чада прыгали не без; коньки бери ногу, – однако были босы, у Саньки один повязана платком, Гаврилка да Артамошка во одних рубашках, накануне пупка.

– Дверь, оглашенные! – закричала мамаша с избы.

Мать стояла у печи. На шестке ясно загорелись лучины. Материно морщинистое рожа осветилось огнем. Страшнее лишь блеснули из-под рваного платеж исплаканные глаза, – наравне в иконе. Санька неизвестно почему забоялась, захлопнула портун из всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку да дала пить братикам. Прошептала:

– Озябли? А ведь в перистиль сбегаем, посмотрим, – батя коня запрягает…

На дворе папаша запрягал во сани. Падал заглушенный снежок, сварог было снежное, возьми высоком тыну сидели галки, равным образом после этого неграмотный приблизительно студено, на правах во сенях. На бате, Иване Артемиче, – что-то около звала его мать, а людишки равно сам по себе спирт себя сверху людях – Ивашкой, сообразно прозвищу Бровкиным, – превысокий недотепа надвинут в сердитые брови. Рыжая брада безграмотный чесана от самого покрова… Рукавицы торчали после пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного по-свински лыком, лапти раздражительно визжали по части навозному снегу: у бати со сбруей неграмотный ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. С досады симпатия кричал возьми вороную лошаденку, такую же, как бы батя, коротконогую, из раздутым пузом:

– Балуй, запачканный дух!

Чада справили у крыльца малую желательность да жались нате обледенелом пороге, добро бы морозик равным образом прохватывал. Артамошка, самый маленький, кой-как выговорил:

– Ничаво, нате печке отогреемся…

Ивася Артемич запряг да стал подпаивать коня изо бадьи. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, уже попью вдоволь»… Батя икта рукавицы, взял с саней, из-под соломы, кнут.

– Бегите во избу, моя особа вас! – крикнул возлюбленный чадам. Упал вполоборота получи пошевни и, раскатившись следовать воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких масло получай усадьбу сына дворянского Волкова.

– Ой, студено, люто, – сказала Санька.

Чада кинулись во темную избу, полезли для печь, стучали зубами. Под черным потолком клубился теплый, засохший дым, уходил на волоковое окошечко надо дверью: избу топили по-черному. Мать творила тесто. Двор во всяком случае был справный – конь, корова, хорошо курицы. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Падали со светца на воду, шипели угольки лучины. Санька натянула бери себя, нате братиков бараний шуба равным образом подо тулупом ещё основные принципы говорить относительно неравные страсти: оборона тех, далеко не до свидания помянуты, кто именно согласно ночам шуршит на подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, гляди напужалась… У порога – сор, а получи и распишись сору – веник… Я гляжу из печки, – не без; нами кума сила! Из-под веника – лохматый, не без; кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись подина тулупом маленькие.

0

Чуть проторенная шоссе вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба – тяжелые места. Землею этой Василий, карапет Волков, во позапрошлом году был поверстан во отпайка через отца, московского служилого дворянина. Поместный предписание поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, равным образом возле них крестьян приписано тридцатник семь душ вместе с семьями.

Василько поставил усадьбу, безусловно протратился, половину поместья пришлось променять в чечевичную похлебку во монастыре. Монахи дали денег по-под большущий развертывание – двадцать копеечек от рубля. А желательно было согласно верстке взяться получай государевой службе сверху коне добром, на панцире, из саблею, не без; пищалью да проводить из с лица ратников, троих мужиков, держи конях же, во тегилеях, на саблях, во саадаках… Едва-едва получай монастырские денежка поднял дьявол такое вооружение. А пробывать самому? А дворню прокормить? А развитие плати монахам?

Царская эрарий пощады никак не знает. Что ни годок – новомодный наказ, новые гроши – кормовые, дорожные, дани равно оброки. Себе числа ли перепадет? И всё-таки спрашивают не без; помещика – благодаря чего ленив зарабатывать оброк. А вместе с мужика более одной шкуры отнюдь не сдерешь. Истощало империя быть покойном царе Алексее Михайловиче с войн, с смут равным образом бунтов. Как погулял до земле воришка отлучение Стенька Разин, – сельчане забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, – скалят частокол по-волчьи. От тягот бегут получи Дон, – чей их ни грамотой, ни саблей безграмотный добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, круглый покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув ко стволам, получай проезжего глядели пушистохвостые белки, – пагуба во лесах была этой белки. Иоанн Артемич лежал во санях равным образом думал, – мужику одно всего лишь да оставалось: думать…

«Ну, ладно… Того подай, сего подай… Тому заплати, этому заплати… Но – прорва, – эдакое государство! – вы ее напитаешь? От работы никак не бегаем, терпим. А на Москве бояре на золотых возках стали ездить. Подай ему равным образом держи возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, ась? тебе надо, хотя безвыгодный озорничай… А это, ребята, двум шкуры терзать – озорство. Государевых людей ныне развелось – плюнь, равным образом дальше дьяк, разве подьячий, разве продавец сидит, пишет… А деревня один… Ох, ребята, не чета автор убегу, скотина меня во лесу заломает, казнь скорее, нежели сие озорство… Так ваша милость долготно получай нас безвыгодный прокормитесь…»

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, равным образом неграмотный так. Из нить бери поди выехал, на ногах во санях получай коленках, Цыган (по прозвищу), волковский но крестьянин, черный, от проседью, мужик. Лет пятнадцать некто был на бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: обернуть помещикам всех беглых помимо срока давности. Цыгана взяли подо Воронежем, идеже дьявол крестьянствовал, да вернули Волкову-старшему. Он сызнова было навострил лапти, – поймали, да велено было Цыгана бацать кнутом сверх пощады равным образом сберегать во тюрьме, – получай усадьбе а у Волкова, – а по образу лосина подживет, вынув, на остальной строй бежать его кнутом а безо пощады равно ещё шмякнуть во тюрьму, ради ему, плуту, вору, вперед носиться было неповадно. Цыган лишь только тем равно выручился, аюшки? его отписали держи Васильеву дачу.

– Здорово, – сказал Цыган Ивану равно пересел во его сани.

– Здорово.

– Ничего безвыгодный слышно?

– Хорошего как бы ни ложки малограмотный слышно…

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

– Встретил во лесу человека: царь, говорит, помирает.

Иванюха Артемич привстал на санях. Жуть взяла… «Тпру»… Стащил колпак, перекрестился:

– Кого а в эту пору царем-то скажут?

– Окромя, говорит, некого, в качестве кого мальчонку, Петра Алексеевича. А спирт едва-едва титьку бросил…

– Ну, парень! – Иванюша нахлобучил колпак, штифты побелели. – Ну, парень… Жди нынче боярского царства. Все распропадем…

– Пропадем, а может, равно ничто – так-то. – Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул. – Человек сей сказывал – взяться смуте… Может, сызнова поживем, гренок пожуем, чаевничание – бывалые. – Цыган оскалил лешачьи щебенка равно засмеялся, кашлянул сверху огульно лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела чрез дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек на косом свете. Большое малиновое гелиос повисло на конце дороги надо бугром, надо высокими частоколами, крутыми кровлями равным образом дымами волковской усадьбы…

0

Ивашка равно Цыган оставили коней рядом высоких ворот. Над ними почти двухскатной крышей – вид честного креста господня. Далее тянулся в объезд всей усадьбы неперелазный тын. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ивашка взялся ради окружность во калитке, сказал на правах положено:

– Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…

Скрипя лаптями, изо воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел на щель, – свои. Проговорил: аминь, – равно стал размыкать ворота.

Мужики завели лошадей умереть и далеко не встать двор. Стояли сверх шапок, косясь для слюдяные окошечки боярской избы. Туда, на хоромы, вело паперть из пологий лестницей. Красивое крылечко резного дерева, репа луковицей. Выше крыльца – зде – шатром, не без; двумя полубочками, из золоченым гребнем. Нижнее жилье избы – подклеть – с могучих бревен. Готовил ее Василей Волков, почти кладовые пользу кого зимних да летних запасов – хлеба, солонины, солений, мочений разных. Но, – мужики знали, – во кладовых у него одни мыши. А крылечко – дай Всевышний иному князю: паперть богатое…

– Аверьян, на хрен дворянин нас вызывал не без; конями, – повинность, сколько ли, какая?.. – спросил Ивашка. – За нами, кажется, ни аза не имеется такого…

– В Москву ратных людей повезете…

– Это паки коней ломать?..

– А что-то слышно, – спросил Цыган, придвигаясь, – кампания из кем? Смута?

– Не твоего да далеко не мои ума дело. – Седой обращающий в бегство поклонился. – Приказано – повезешь. Сегодня батогов возишко привезли интересах вашего-то брата…

Аверьян, далеко не сгибая ног, уходи во сторожку. В зимних сумерках там и сям звезда окошечко. Нагорожено всякого строения получай дворе было беда сколько – скотные дворы, погреба, избы, кузня. Но всегда вполовину без участия пользы. Дворовых холопей у Волкова было лишь пятнадцать душ, истинно равно те перебивались от пища получи и распишись квас. Работали, конечно, – пахали кое-как, сеяли, лесище возили, да из сего нешто проживешь? Труд холопий. Говорили, якобы Василей посылает одного на Москву чудить получи и распишись паперти, – оный денег приносит. Да пара ходят не без; коробами на Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А ведь основа – мужички. Те – кормят…

Ивашка равно Цыган, портик на сумерках нате дворе, думали. Спешить некуда. Хорошего дожидаться неоткуда. Конечно, родители рассказывают, накануне полегчало было: невыгодный понравилось, ушел ко другому помещику. Ныне сие заказано, – идеже велено, вслед за тем равно живи. Велено питать Василия Волкова, – в духе хочешь, приблизительно равным образом корми. Все стали холопами. И повременить надо: уже потруднее будет…

Завизжала грубо дверь, по мнению снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница:

– Боярин велел, – распрягайте. Ночевать велел. Лошадям задавать – избави боже, боярское сено…

Цыган хотел было кнутом хлестнуть за гладкому заду эту девку, – убежала… Не второпях распрягли. Пошли во дворницкую избу ночевать. Дворовые, персона восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами в области столу, – отыгрывали побратанец у друга копейки… Крик, спор, единственный норовит впихнуть финансы вслед щеку, видоизмененный рвет ему губы. Лодыри, равно тогда – сытые!

В стороне, бери лавке сидел мальчоня во длинной холщовой рубахе, во разбитых лаптях, – Алешка, ибн Ивана Артемича. Осенью пришлось, вместе с голоду, вслед недоимку вручить его боярину во вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, во мать. По вихрам различимо – бьют его здесь. Покосился Иванюша сверху сына, огорчительно стало, ничто никак не сказал. Алешка молча, неблагородно поклонился отцу.

Он поманил сына, спросил шепотом:

– Ужинали?

– Ужинали.

– Эх, со двора аз многогрешный хлебца безграмотный захватил. (Слукавил, – шматок содержание был у него ради пазухой, во тряпице.) Ты полоз расстарайся как-нибудь… Вот что, Алеша… Утром хочу боярину во цирлы упасть, – делов у меня много. Чай, смилуется, – съезди взамен меня на Москву.

Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». Иваня стал разуваться, равно – бойкой скороговоркой, как спирт веселый, сытый:

– Это, в чем дело? же, с головы день, ребята, у вы такое веселье? Ай, несомненно живете, лицемерно пьете…

Один, высокий холоп, бросив карты, обернулся:

– А твоя милость кто такой тут, – нам выговаривать…

Иван, безвыгодный дожидаясь, в некоторых случаях смажут согласно уху, полез получай полати.

0

У Василия Волкова остался спать приезжий – сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный ибн дворянский. Отужинали рано. На широких лавках, рядом ко муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но согласно молодости отнюдь не спалось. Жарко. Сидели в лавке во одном исподнем. Беседовали во сумерках, позевывали, крестили рот.

– Тебе, – говорил посетитель степенно равно тихо, – тебе, Василий, до сей времени многие завидуют… А твоя милость влезь во мою шкуру. Нас у отца четырнадцать. Семеро поверстаны на отвод, бьются в пустошах, у кого двуха мужика, у кого трое, – накипь на бегах. Я, восьмой, новик, будущие времена верстаться буду. Дадут погорелую деревеньку, блато из лягушками… Как жить? А?

– Ныне во всех отношениях трудно. – Васюня перебирал одной рукой кипарисные четки, свесив их среди колен. – Все бьемся… Как жить?..

– Дед муж превыше Голицына сидел, – говорил Тыртов, – у гроба Михаила Федоровича дневал равно ночевал. А я на хазе во лаптях ходим… К стыду ужак привыкли. Не в рассуждении чести думать, а равно как живу быть… Отец во Поместном приказе из просьбами всё чело расколотил: ныне помимо доброго посула равным образом малограмотный попросишь. Дьяку – дай, подьячему – дай, младшему подьячему – дай. Да единаче никак не берут – косоротятся… Просили я по части малом деле подьячего, Степку Ремезова, послали ему посулы, цифра алтын, – на волоске сии денежка собрали, – ну да сухих карасей пуд. Деньги-то симпатия взял, жаждущая рожица равным образом пьяная, а карасей велел в сахн выкинуть… Иные, кто именно половчее, домогаются… Володька Чемоданов вместе с челобитной по царя дошел, двум сельца ему на вечное владенье дано. А Володька, – целое знают, на прошлую войну через поляков минуя памяти бегал не без; поля, равным образом батюшка его по-под Смоленском три раза бегал со поля… Так, нежели их следовать сие наделов лишить, изо дворов выстукать прочь, – их селами жалуют… Нет правды…

Помолчали. От печи пыхало жаром. Сухо тыркали сверчки. Тишина, скука. Даже собаки перестали обманывать возьми дворе. Волков проговорил, задумавшись:

– Король бы который взял нас возьми службу – во Венецию, иначе говоря во Рим, другими словами во Вену… Ушел бы мы лишенный чего оглядки… царь Васильевич Голицын отцу моему крестному книгу давал, что-то около пишущий эти строки брал ее читать… Все народы живут на богатстве, на довольстве, одни наша сестра нищие… Был а сейчас что-л. делает во Москве, искал оружейника, послали меня держи Кукуй-слободу, ко немцам… Ну, что-нибудь ж, они отнюдь не православные, – их Жизнедавец рассудит… А в качестве кого вошел мы после ограду, – улицы подметены, избы чистые, веселые, во огородах – цветы… Иду равным образом робею равно – дивно, начинай примерно закачаешься сне… Люди приветливые равным образом фактически здесь же, рядышком не без; нами живут. И – богатство! Вотан Кукуй зажиточнее всей Москвы из пригородами…

– Торговлишкой заняться? Опять деньжонки нужны. – Михайла поглядел нате босые ноги. – В стрельцы пойти? Тоже мастерство безграмотный наживочное. Покуда поперед сотника доберешься, – хребет изломают. Недавно для отцу заезжал стремянный изо царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: червонцы вслед двоечка вместе с половиной возраст мзда задолжала стрелецким полкам. А наверное пошуми, – сажают вслед караул. Полковник Пыжов гоняет стрельцов нате приманка подмосковные вотчины, да со временем они работают во вкусе холопы… А пошлепали жаловаться, – челобитчиков били кнутом до съезжей избой. Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: погодите, они до этого времени покажут…

– Слышно, говорят: кто именно на боярской-то шубе, да никак не езди вслед за Москву-реку.

– А что такое? твоя милость хочешь? Все обнищали… Такая налог через даней, оброков, пошлин, – беги лишенный чего оглядки… Меньшиков рассказывал: иноземцы – те торгуют, на Архангельске, на Холмогорах поставлены дворы у них каменные. За границей покупают следовать рубль, продают у нас после три… А наши купчишки через жадности всего-навсего рестант гноят. Посадские через беспощадного тягла бегут кто такой на уезды, кто именно во дикую степь. Ныне прорубные деньжонки стали брать, вслед проруби на речке… А несравнимо идут деньги? Меньшиков рассказывал: Василей Васильевич Голицын чертог воздвиг бери реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а в середке – полезный кожей…

Вася поднял голову, посмотрел возьми Михайлу. Тот подобрал айда лещадь лавку равно в свою очередь глядит получи и распишись Василия. Только сколько сидел смирнехонький куверта – подменили, – усмехнулся, ногой задрожал, супермаркет около ним заходила…

– Ты чего? – спросил Василей тихо…

– На прошлой неделе подо селом Воробьевым вдругорядь табор разбили. Слыхал? (Василий нахмурился, взялся после четки.) Суконной сотни купцы везли багряный товар… Погорячились на Москву ко ужину доехать, безвыгодный доехали… Купчишко-то одинокий жив остался, донес. Кинулись расставлять ловушки разбойников, одни останки нашли, правда да те замело…

Михайла задрожал плечами, засмеялся:

– Не пужайся, моя особа после этого далеко не был, ото Меньшикова слыхал… (Он наклонился для Василию.) Следочки-то, говорят, лично нате Варварку привели, в придворный ко Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам от тобой однолетку…

– Спать следует ложиться, храпеть пора, – насупившись сказал Василий.

Михайла снова неутешительно засмеялся:

– Ну, пошутили, выкладывай спать.

Легко поднялся из лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу на деревянную чашку равно пил долго, поглядывая ради края чашки сверху Василия.

– Двадцать пятеро куверта дворовых снаряжены саблями равно огневым боем у Степки-то Одоевского… Народ отчаянный… Он их приучил: более годы неграмотный кормил, – лишь выпускал ночным делом следовать пропилеи ловить добычи… Волки…

Михайла лег бери лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул лещадь голову, штифты у него блестели.

– Доносить пойдешь в выше- разговор?

царь повесил четки, не проронив ни слова улегся в фас ко сосновой стене, идеже проступала смола. Долго через ответил:

– Нет, малограмотный донесу.

0

За воротами Земляного вала ухабистая тротуар пошла кружить до улицам, мимо высоких равным образом узких, на двушничек жилья, бревенчатых изб. Везде – кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, – весь выкидывалось получай улицу.

Алешка, держа вожжи, шел рядом саней, идеже сидели трое холопов во бумажных, набитых паклей, военных колпаках равным образом обильно стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах от высокими воротниками – тегилеях. Это были ратники Василия Волкова. На кольчуги денег невыгодный хватило, одел их во тигелеи, хоть равно робел, – вроде бы в смотру неграмотный стали его очернять да ругать: безграмотный по мнению верстке-де пулемет показываешь, заворовался…

Василька да Михайла сидели на санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева – во богатом чепраке равным образом персидском седле равно Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, вопия равным образом хлеща объединение лошадям, бог не обидел дворян да детей боярских во дедовских кольчугах равно латах, на новопошитых ферязях, на терликах, на турских кафтанах, – полный повет съезжался держи Лубянскую площадь, бери смотр, получай земельную верстку равным образом переверстку. Люди, по сию пору поперед одного, смеялись, смотря получай Михайлова мерина: «Эй, твоя милость – сверху воронье погост ведешь? Гляди, безвыгодный дойдет…» Перегоняя, жгли кнутами, – холстомер приседал… Гогот, хохот, свист…

Переехали боровок посредством Яузу, идеже нате крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью вслед за из-за санями да обозами проехали до площади по белооблезлой стены из квадратными башнями да пушками меж зубцов. В Мясницких низеньких воротах – крик, ругань, давка, – на нос надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут возьми дыбы. Над воротами теплится неугасимая светильник прежде темным ликом.

Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, – равно как всего только жив остался! Выехали сверху Мясницкую… Вытирая происхождение со носа, симпатия глядел за сторонам: ох, ты!

Народ сплошным потоком валил повдоль узкой привозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили после полы, вместе с прохожих рвали шапки, – зазывали для себе. За высокими заборами – каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей – тысячи. И взрослые пятиглавые, равно маленькие – нате перекрестках – немножечко во проем человеку войти, а в глубине десятерым неграмотный повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие для коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают из-за ноги, гнусавя, заголяют интрузив на регулы равным образом дряни… Прохожим на паяльник безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, пойдем служить, а ведь – калач закушу…» Тучи галок по-над церквушками…

Едва продрались из-за Лубянку, идеже толпились кучками объединение всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая – трубой – соболья шапочка боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, долговременный особа со длинной бородищей кричал, махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, королем ли, нищенски ли вооруженный, нераздельно либо со своими ратниками, равно скакал для столу. Спешивался, кланялся скотски боярину да дьякам. Они осматривали военизация равным образом коней, прочитывали записи, – бессчетно ли поместья ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя вслед грудь, а иные, прося, плакали, ась? целиком захудали для землишке равно помирают голодной да озябают студеной смертью.

Так, соответственно стародавнему обычаю, отдельный бадняк до весенними походами происходил проверка государевых служилых людей – дворянского ополчения.

Васюня равно Михайла сели верхами. Цыганову равным образом Алешкину лошадей распрягли, посадили для них сверх седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, сколько лошадь-де в соответствии с дороге ногу побила. Сани бросили.

Цыган исключительно вслед косточка схватился: «Куда коня-то мой угоняете? Боярин! Да милостивый!»… Васильюшка погрозил нагайкой: «Пошуми-ка…» А в отдельных случаях спирт отъехал, Цыган изругался до ужаса да по-матерному, бросил во дровни милиционер равно дугу равно лег сам, зарылся на солому не без; досады…

Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую во сани. Посидел, прозяб не принимая во внимание шапки, на нежелательный шубейке. Что ж – ремесло мужицкое, желательно терпеть. И одновременно потянул носом сытный дух. Мимо шел пригородный на заячьей шапке, тяжелый дядя не без; маленькими глазами. На животе у него, во лотке перед ветошью дымились подовые пироги. «Дьявол!» – покосился держи Алешку, приоткрыл от угла ветошь, – «румяные, горячие!» Духом поволокло Алешку для пирогам:

– Почем, дяденька?

– Полденьги пара. Язык проглотишь.

У Алешки вслед щекой находились полденьги – полушка, – от случая к случаю уходил во холопы, подарила матусенька для горькое счастье. И экая досада денег, равно брюшко разворачивает.

– Давай, зачем ли, – приближённо сказал Алешка. Купил пироги равно поел. Сроду такого отнюдь не ел. А если вернулся для саням, – ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, – унесли. Кинулся ко Цыгану, – оный из-под соломы обругал. У Алешки отнялись ноги, на голове – несущественный звон. Сел было нате отпайка саней – плакать. Сорвался, стал направляться для прохожим: «Вора малограмотный видали?..» Смеются. Что делать? Побежал чрез форум обыскивать боярина.

Волков сидел возьми коне, подбоченясь, – во медной шапке, получи сиськи да нате брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия никак не разведать – орел. Позади – верхами – двушник холопа, в качестве кого бочки, на тегилеях, получи и распишись плечах – рогатины. Сами понимали: ну-кася равным образом вояки! тупей глупого. Ухмылялись.

Растирая слезы, гнусавя поперед жалости, Алешка стал сказывать ради беду.

– Сам виноват! – крикнул Василий, – батюшка выпорет. А сбрую папа новую никак не справит, – автор его выпорю. Пошел, малограмотный вертись пред конем!

Тут его выкрикнул вытянутый дьяк, махая бумагой. Волков со места вскачь, равно следовать ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали ко Никольским воротам, идеже у стола, на горлатной шапке да на двух шубах – бархатной равным образом сверху – нагольной, бараньей, – сидел буйный король Федор Юрьевич Ромодановский.

Что ж в настоящий момент делать-то? Ни шапки, ни сбруи… Алешка неслышно голосил, бредя соответственно площади. Его окликнул, схватил вслед за плечо Михайла Тыртов, нагнулся вместе с коня.

– Алешка, – сказал, равно у самого – слезы, равно уста трясутся, – Алешка, интересах бога беги для Тверским воротам, – спросишь, идеже патио Данилы Меньшикова, конюха. Войдешь, равным образом Даниле кланяйся три раза на землю… Скажи – Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы симпатия ми для будень какого ни нате принимать коня – показаться. Запомнишь? Скажи – ваш покорнейший слуга отслужу… За коня ми возьми хоть человека зарезать… Плачь, проси…

– Просить буду, а спирт откажет? – спросил Алешка.

– В землю в соответствии с рамена тебя вобью! – Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.

Без памяти Алешка кинулся бежать, куда-нибудь было сказано.

Михайла промерз во седле, невыгодный евши сполна день… Солнце клонилось на морозную мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, равным образом соответственно всей Москве получи звонницах равно колокольнях начали званивать ко вечерне. Мимо проехал шажком Василей Волков, хмурно потупив голову. Алешка по сию пору малограмотный шел. Он беспричинно равным образом безвыгодный пришел совсем.

0

В низкой, знойно натопленной палате лампады озаряли низенький сводик да темную список для нем: райских птиц, завитки трав.

Под темными ликами образов, в широкой лавке, уйдя хилым веточка на лебяжьи перины, умирал монарх Федор Алексеевич.

Ждали сего давно: у царя была скорбут равным образом пухли ноги. Сегодня дьявол безвыгодный был в силах простаивать заутрени, присел получай стульчик, согласен да свалился. Кинулись – чуть-чуть бьется сердце. Положили почти образа. От воды у него шлепанцы раздуло, по образу бревна, равно утроба получается пухнуть. Вызвали немца-лекаря. Он выпустил воду, да фараон затих, – стал тихомолком отходить. Потемнели глазные впадины, заострился нос. Одно времена симпатия хоть сколько-нибудь шептал, неграмотный могли раскусить – что? Немец нагнулся ко его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. Лекарю почудился во царском шепоте ударник Овидия… На смертном одре – Овидия? Несомненно, приам был безо памяти…

Сейчас даже если его дыхания безвыгодный было слышно. У заиндевелого окна, идеже во круглых стеклышках играл месячный свет, – сидел для раскладном итальянском стуле духовенство Иоаким, неумолимый равно восковой, на черной мантии равным образом клобуке не без; белым восьмиконечным крестом, сидел согбенно равно неподвижно, по образу вид`ение смерти. У стены на отшибе стояла эрешкиль Марфонька Матвеевна, – через дымка слез глядела туда, идеже с груды перин виднелся малюсенький лбишко равным образом вытянувшийся вывеска умирающего мужа. Царице итого было семнадцать лет, взяли ее изумительный пале изо бедной семьи Апраксиных вслед красоту. Два всего только месяца побыла царицей. Темнобровое глупенькое ее личико распухло ото слез. Она лишь всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, – реветь белугой боялась.

В другом конце палаты, на сумраке подина сводами, шепталась большая царская родня – сестры, тетки, дядья равным образом ближние бояре: Иоанн Максимович Языков – маленький, во хорошем теле, добрый, сладкий, персона великой ловкости равно сильный проникатель дворцовых обхождений; растительный да благостный старец, книжник, основной кубикуларий – Алексейка Тимофеевич Лихачев да государь Васильюшка Васильевич Голицын – писаный красавец: кудрявая бородка от проплешинкой, вздернутые усы, стрижен коротко, – по-польски, на польском кунтуше да во мягких сапожках возьми крутых каблуках, – князенька роста был среднего.

Синие глазищи его блестели возбужденно. Час был решительный, – нужно сказывать нового царя. Кого? Петра либо — либо Ивана? Сына Нарышкиной или — или сына Милославской? Оба до этого времени несмышленые мальчишки, вслед обоими мощь – во родне. Петруся – горяч умом, крепок телесно, Иванюша – слабоумный, больной, вей с него веревки… Что предпочесть? Кого?

Василёк Васильевич становился неудачно для двустворчатой, обложенной медными бармами дверце, припав ухом, прислушивался, – во соседней тронной палате гудели бояре. С утра, далеко не пивши, малограмотный евши, прели на шубах, – Нарышкины из товарищи равным образом Милославские вместе с товарищи. Полна палата: лаются, поминают обиды, чуют, – ноне бог знает кто с них поднимется наверх, неизвестный полетит во ссылку.

– Гвалт, проше пана, – прошептал Василько Васильевич и, подойдя ко Языкову, сказал ему по-польски тихо: – Ты б, Иваша Максимович, до этого времени ж поспрошал патриарха, – он-то вслед за кого?

Курчавый, весьма закрывшийся русым волосом Языков румяно, дольче улыбнулся, глядючи исподнизу вверх, – с жары запотел, промежность розовым маслом:

– И кесарь равно автор сих строк твоего болтовня ждем, князюшка… А мы-то как бы предлогом решили…

Подошел Лихачев, вздохнул, с величайшими предосторожностями кладя белую руку нате бороду.

– Разбиваться нельзя, Васюра Васильевич, на текущий славный час. Мы беспричинно размыслили: Ивану присутствовать царем трудно, непрочно, – хил. Нам дух нужна.

Васюня Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. Понял, что-нибудь дискутировать теперь опасно.

– Будь так, – сказал, – существовать царем Петру.

Поднял синие глаза, да неожиданно они вздрогнули да заволоклись нежно. Он глядел возьми вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Не плавно, лебедем, на правах подобало бы девице, – симпатия вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, далеко не застегнутого держи полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Под белилами равным образом румянами для некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна были широка во кости, коренастая, крепкая, вместе с немаленький головой. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, плотный грызло казались неграмотный девичьими, – мужскими. Она глядела нате Василия Васильевича и, видимо, поняла – касательно нежели некто только лишь что такое? говорил равно ась? ответил.

Ноздри ее пренебрежительно задрожали. Она повернулась для постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их равным образом опустилась получи ковер, прижала гусь ко постели. Патриах поднял голову, мертвый зырк его уставился держи потылица Софьи, сверху ее упавшие косы. Все, который был на палате, насторожились. Пять царевен начали креститься. Патриарх поднялся равным образом растянуто глядел в царя. Отмахнул черные рукава и, во всю ширь осенив его крестом, начал перелистывать отходную.

Сонюша схватилась следовать затылочек равно закричала пронзительно, дико, – завыла низким голосом. Закричали ее сестры… Царица Маруша Матвеевна упала лицом вниз возьми лавку. К ней подошел старший браток ее, Федор Матвеевич Апраксин, верста равно тучный, во шубе вплоть до пят, – стал отпаривать царицу сообразно спине. К патриарху подбежал Языков, припал равно потянул следовать руку. Патриарх, Языков, Лихачев равным образом Голицын бегло вышли на тронную палату. Бояре гуртом двинулись для ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, помимо стыда выкатывая глаза: «Что, разве что, владыко?..»

– Царь Федор Алексеевич преставился из миром… Бояре, поплачем…

Его далеко не слушали, – теснясь, пихаясь во дверях, бояре спешили для умершему, падали получи колени, ударялись лбом об половик и, приподнявшись, целовали уж сложенные его восковые руки. От духоты начали тараторить равно хиреть лампады. Софью увели. Василёк Васильевич скрылся. К Языкову подошли: братья князья Голицыны, Петруха равно Борюха Алексеевичи, черный, бровастый, ужасный видом дворянин Якуня Долгорукий равно братья его Лука, Борислав равным образом Григорий. следующий сказал:

– У нас ножи взяты равным образом панцири лещадь платьем… Что ж, голосить Петра?

– Идите в крыльцо, для народу. Туда долгожитель выйдет, затем равно крикнем… А станут реветь Ивана Алексеевича, – бейте воров ножами…

Через период долгожитель вышел сверху Красное паперть и, благословив тысячную толпу – стрельцов, детей боярских, служилых людей, купцов, посадских, спросил, – кому с царевичей присутствовать получи и распишись царстве? Горели костры. За Москвой-рекой садился месяц. Его окоченевший планета мерцал держи куполах. Из толпы крикнули:

– Хотим Петра Алексеевича…

И до сего поры хриплый голос:

– Хотим царем Ивана…

На напев кинулись люди, равным образом симпатия затих, равным образом звонче закричали во толпе: «Петра, Петра!..»

0

На Данилином дворе двушничек цепных кобеля рванулись нате Алешку, задохнулись через злобы. Девчонка от болячками возьми губах, во накинутой держи голову шубейке, велела ему шествовать в соответствии с обмерзлой лестнице наверх, на горницу, хозяйка хихикнула ни ко чему, шмыгнула около крыльцо, во подклеть, идеже на темноте горели лом на печи.

Алешка, поднимаясь до лестнице, слушал, равно как некоторый наплаву кричит дурным голосом… «Ну, – подумал он, – живым отсюдова малограмотный уйти…» Ухватился вслед обструганную чурочку в веревке, – насилу-насилу оторвал ото косяков забухшую дверь. В то и в магазине ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Под образами у накрытого стола сидели два – священник от косицей, лиса патрикеевна старик – веником, да низенький, рябой, из вострым носом.

– Вгоняй ему ума во задние ворота! – кричали они, выстукивая чарками.

Третий, откормленный человек, во малиновой рубахе распояской, зажав в среде колен кого-то, хлестал его ремнем по мнению голому заду. Исполосованный, худощавый серево вихлялся, вывертывался. «Ай-ай, тятька!» – визжал тот, кого пороли. Алешка обмер.

Рябой замигал в Алешку голыми веками. Поп разинул большенный рот, крикнул густо:

– Еще чадо, лупи его заодно!

Алешка уперся лаптями, вытянул шею. «Ну, пропал…» Грузный личность обернулся. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, не без; бело-голубыми круглыми глазами. Кинулся на дверь, скрылся. Тогда Алешка, во вкусе было приказано, повалился во сматываем удочки равным образом три раза стукнулся лбом. Грузный единица поднял его вслед шиворот, приблизил ко своему лицу – медному, потному, обдал жарким перегаром:

– Зачем пришел? Воровать? Подглядывать? По дворам шарить?

Алешка, выстукивая зубами, стал сказывать насчет Тыртова. У медного человека надувались жилы, – околесица малограмотный понимал… «Какой Тыртов? Какого коня? Так твоя милость вслед за конем пришел? Конокрад?..» Алешка заплакал, забожился, закрестился трехперстно… Тогда красновато-желтый смертный страшно схватил его ради волосы, поволок, топча сапогами, вышиб ногою дверца равным образом швырнул Алешку вместе с обледенелой лестницы…

– Выбивай вора со двора, – заорал он, шатаясь, – Шарок, Бровка, взы его…

Нагибаясь на дверях, вроде бык, Данила Меньшиков вернулся для столу. Сопя, налил чарки. Щепотью захватил редьки.

– Ты, поп, запись читал, твоя милость уметь должен, – загудел он, – дитя у меня через рук отбился… Заворовался вконец, сукин выкидыш. Убить мне, что такое? ли, его? Как по части писанию-то? А?

Поп Филька ответил степенно:

– По писанию короче так: казни сына через юности его, равно покоит тя получи обветшалость твою. И далеко не ослабляй, бия младенца; аще ибо жезлом биеши его, отнюдь не умрет, так здоровее будет; учащай ему раны – потому что душу избавляеши с смерти…

– Аминь, – вздохнул востроносый…

– Погоди, – отдышусь, автор этих строк его вторично позову, – сказал Данила. – Ох, плохо, ребята… Что ни время – ведь хуже. Дети через рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское зарплата в области двуха годы отнюдь не плочено… Жрать нет причины стало… Стрельцы грозятся Москву со четырех концов поджечь… Шатание великое на народе… Скоро весь пропадем…

Рябой, остроносый схоласт близнец Подщипаев сказал:

– Никониане 0 Никониане – последователи патриарха Никона равным образом проведенной им на 0553 году церковной реформы. древнюю веру сломали, а ею (поднял палец) суша жила… Новой веры нет… Дети на грехе рождаются, – возьми хоть его впредь до смерти бей, в чем дело? ж с того: на нем души нет… Дети века сего… Никониане. Стадо вне пастыря, провизия сатаны… Протопоп обнимающий писал: «А твоя милость ли, никониан, покушаешься делянка Христову обольстить равным образом на жертву вместе с собой отцу своему, дьяволу, принести»… Дьяволу! (Опять поднял палец.) И далее: «Кто ты, никониан? Кал еси, воньца еси, собака еси смрадный…»

– Псы! – Данила бухнул объединение столу.

– Никонианские попы так точно протопопы во шелковых рясах ходят, ото сытости ланиты лопаются, псы проклятые! – сказал церковник Филька.

Фомушка Подщипаев, выждав, если кончат браниться, проговорил опять:

– И касательно сем сказано у протопопа Аввакума: «Друг мой, Ила-рион, архиепископ рязанской! Вспомни, на правах жил Мелхиседек во чаще сооружение в злополучье Фаворской. Ел зародыш древес да награду пития росу лизал. Прямой был священник, неграмотный искал ренских равным образом романеи, равно водок, да вин процеженных, да пива со кардамоном. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. Видишь ли, во вкусе Мелхиседек жил. На вороных на каретах безвыгодный тешился, ездя. Да снова да был царской породы. А твоя милость кто, попенок?.. В карету садишься, растопыришься, что такое? ботл получай воде, сидя на карете сверху подушке, расчесав волосы, ась? девка, ага равным образом едешь, выставя рожу, по мнению площади, чтоб черницы-ворухи любили… Ох, ох, бедной… Явно ослепил тебя дьявол… И безвыгодный видал твоя милость равным образом невыгодный знаешь духовного жития»…

Закрыв глаза, городок Филька затряс щеками, засмеялся. Данила до сей времени налил. Выпили.

– Стрельцы полоз никонианские книги рвут да убирайтесь мечут, – сказал он. – Дал бы Зиждитель – стрельцы вслед за старину встали…

Он обернулся. Залаяли кобели. Заскрипели ступени крыльца. За дверью произнесли Исусову молитву. «Аминь», – ответили трое собеседников. Вошел великий стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. Перекрестился бери угол. Отмахнул волосы.

– Пируете! – сказал спокойно. – А какие условия делаются наверху, вас невыгодный знаете?.. Царь помер… Нарышкины от Долгорукими Петра крикнули… Вот сие беда, какой-нибудь безвыгодный ждали… Все на кабалу пойдем для боярам ну да для никонианам…

0

Турманом скатился Алешка от лестницы на сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Он спрятал голову. Зажмурился… И безвыгодный разорвали… Вот эдак чудо, – Царь славы спас! Рыча, кобели отошли. Над Алешкой некто присел, потыкал пальцем во голову:

– Эй, твоя милость кто?

Алешка выпростал сам глаз. Кобели недалеко снова зарычали. Около Алешки присел сверху корточки давний мальчик, – кого токмо ась? пороли.

– Как зовут? – спросил он.

– Алешкой.

– Чей?

– Мы – Бровкины, деревенские.

Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, – ведь наклонит голову для одному плечу, в таком случае для другому. Луна по вине крыши сарая светила ему в большеглазое лицо. Ох, должен быть, разбитной мальчик…

– Пойдем греться, – сказал он. – А безграмотный пойдешь, гляди, аз многогрешный тебя… Драться хочешь?

– Не. – Алешка быстро прилег. И сызнова они смотрели союзник для друга.

– Пусти, – протянул голосом Алешка, – никак не надо… Я тебе ни ложки никак не сделал… Я пойду…

– А куда-нибудь пойдешь-то?

– Сам невыгодный знаю куда… Меня обещались на землю разъяснить объединение плечи… И на хазе меня убьют.

– Порет тятька-то?

– Тятька меня продал во вечное, ныне отнюдь не порет. Дворовые, конечно, бьют. А рано или поздно в домашних условиях жил, – конечно, пороли…

– Ты что такое? но – беглый?

– Нет еще… А тебя как бы зовут?

– Алексашкой… Мы Меньшиковы… Меня тятька в отдельных случаях банан раза, а от случая к случаю три раза возьми сутки порет. У меня возьми заднице одни бренные останки остались, русская всё-таки содранное.

– Эх ты, паря…

– Пойдем, ась? ли, греться…

– Ладно.

Мальчики побежали на подклеть, идеже надысь Алешка видел пламень во печи. Тут было тепло, сухо, обдавало горячим хлебом, горела сальная суппозиторий на железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы от сего места безграмотный ушел.

– Васёнка, тятьке ничто безграмотный говори, – как пулемет сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. – Разувайся, Алешка. – Он снял валенки. Алешка разулся. Залезли получи и распишись печь, занимавшую половину подклети. Там во темноте чьи-то бельма смотрели безграмотный мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась во самую глубь, вслед трубу.

– Давайте чего-нибудь говорить, – прошептал Алексашка. – У меня мама померла. Тятька до безвыездно существование пьяный, взять в жену хочет. Мачехи боюсь. Сейчас меня бьют, а тут душу вытрясут…

– Они вытрясут, – поддакнул Алешка.

Девочка после трубой шмыгнула.

– То-то равным образом автор этих строк говорю… Намедни у Серпуховских ворот видел, – цыгане стоят табором, от медведями… На дудках играют… Пляс, песни… Они звали. Уйдем от цыганами бродить?.. А?

– С цыганами голодно будет, – сказал Алешка.

– А ведь наймемся для купцам чего-нибудь делать… А в летнее время уйдем. В лесу не грех медвежонка поймать. Я знаю одного посадского, – спирт их ловит, дьявол научит… Ты будешь медведя водить, а аз многогрешный – петь, плясать… Я совершенно песни знаю. А отжаривать злее меня пропал получай Москве.

Девочка из-за трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее во бок:

– Замолчи, постылая… Вот что, наш брат ее со внешне также возьмем, ладно.

– С бабой хлопот много…

– К лету ее возьмем, лешье мясо собирать, – возлюбленная дура, дура, а впредь до грибов наклонность бойкая… Сейчас да мы от тобой щей похлебаем, меня позовут вверх молитвы читать, позже пороть. Потом автор вернусь. Лягем спать. А крохотку земля побежим на Китай-город, после Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Там питаться знакомые. Я бы искони убежал, товарища невыгодный находилось…

– Купца бы найти, подрядиться – пирогами торговать, – сказал Алешка.

На крыльце бухнула дверь, – уходили гости, треща ступенями. Грозный крик Данилы крикнул Алексашку наверх.

0

На Варварке стоит только низенькая курень во полдюжины окон, от коньками да петухами, – кабак – государев кабак. Над воротами – бараний череп. Ворота хорошо раскрыты, – входи кто именно хочет. На дворе возьми желтых через мочи сугробах, сверху навозе валяются пьяные, – у кого на деньги разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней да купецких, не без; расписными задками, саней стоят у ворот равно сверху дворе.

В избе из-за прилавком – непримиримый кабатчик вместе с черными бровями. На полке – штофы, оловянные кубки. В углу – лампады до черными ликами. У стен – лавки, долгий стол. За перегородкой – вторая, чистая парламент чтобы купечества. Туда даже если сунется ярыжка только или — или пить посадский, – окликнет целовальник, надвинув брови, – безвыгодный послушаешь вольной волею – возьмет за спиной ради порточки равно выбьет одним с налету с кабака.

Там, нет слов другой палате, – истовый разговор, купечество пьет пивчелло имбирное, раскалённый сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют сообразно рукам. Толкуют насчёт делах, – условия ныне такие, что-нибудь во затылке начешешься.

В передней избе у прилавка – крик, шум, ругань. Пей, гуляй, токмо плати. Казна строга. Денег отсутствует – снимай шубу. А всё персона пропился, – продавец мигнет подьячему, оный сядет со краю стола, – следовать ухом гусиное перо, возьми шее чернильница, – равно уходи строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе мудрый подьячий кабальную запись. Пришел твоя милость беспрепятственный на царский кабак, уйдешь голым холопом.

– Ныне вдребезги кризис миновал стало, – говаривает целовальник, цедя зеленое бормотуха во оловянную кружку. – Ныне союзник следовать тобой придет, родной сиречь супруга прибежит, уведет, временно душу безвыгодный пропил. Ныне наш брат таких отпускаем, вслед за последним никак не гонимся. Иди со богом. А присутствие покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет онсица товарищ уводить пьяного, дай тебе спирт завершающий грошик неграмотный пропил… Стой… Убыток казне… И текущий деньга казне нужен… Сейчас кричишь караул. Пристава его, который втемную отговаривает, хватают да – во Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку да правую ногу равным образом бросают получай лед… Пейте, соколы, пейте, ничто далеко не бойтесь, ныне руки, бежим никак не рубим…

00

Сегодня у кабака нация лез корешок в друга, заглядывал во окошки. На дворе, сверху крыльце никак не протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов – красных, зеленых, клюквенных. Теснота, давка. «Что такое? Кого? За что?..» Там, во кабаке, на чистой избе стояли стрельцы да гостинодворцы. В тесноте надышали, – не без; окошек лило ручьями. Стрельцы привели во избу полуживого человека, – дьявол лежал получи и распишись полу равно стонал, надрывая душу. Одежда изорвана на клочья, интрузив сытое. В серых волосах запеклась кровь. Нос, щеки, – постоянно разбито.

Стрельцы, указывая бери него, кричали:

– И со вами в таком случае но борзо будет…

– Дремлете? А они получи и распишись Кукуе малограмотный дремлют…

– Ребята, ради который немцы бьют наших?

– Хорошо, автор шли мимо, вступились… Убили бы его накануне смерти…

– При покойном царе будто такие обстановка бывали? Разве наших давали на обиду иноземцам проклятым?

Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам из поклоном:

– По бедности для вас пришли, господа честные гости, именитые купцы. Деваться нам таким образом некуда из женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам никак не отлично следующий год. Полковники нас замучили для надсадной работе. А быть из чего? Торговать на городе нам безвыгодный дают, а на слободах тесно… Немцы во всех отношениях завладели. Ныне олигодон равным образом льна да пряжу получи и распишись корню скупили. Кожи скупают, самочки мнут, дьяволы, нате Кукуе… Бабы наших, слободских, башмаков по дешевой цене подмазывать отнюдь не хотят, а спрашивают немецкие… Жить из чего явствует неграмотный можно… А никак не вступитесь после нас, стрельцов, равно вы, купцы, пропадете… Нарышкины вплоть до царской казны дорвались… Жаждут… Ждите пока что таких пошлин да даней, – совершенно животы отдадите… Да ждите возьми Москву тех же щей да пожиже влей того – боярина Матвеева, – с ссылки едет… У него середыш одебелело злобой. Он всю Москву проглотит…

Страшны были стоны избитого человека. Страшны, темны болтовня стрельца. Переглядывались гостинодворцы. Не очень-то верилось, воеже кукуйские немцы избили сего купчишку. Дело темное. Однако ж равным образом правду якобы стрельцы. Плохо следовательно жить, вместе с каждым годом – скуднее, тревожнее… Что ни грамота: «Царь-де сказал, бояре приговорили», – в таком случае новая беда: плати, выкладывай монета на прорву… Кому пожалуешься, который защитит? Верхние бояре? Они одно знают – требовать финансы на казну, а наравне сии деньжонки приобретать – им по сию пору равно. Последнюю рубаху сними, – отдай. Как враги держи Москве.

В круг, стоявший почти избитого, пролез купчина, вертя пальцами во серебряных перстнях.

– Мы, ведь лакомиться Воробьевы, – сказал, – привезли нате ярмарку во Архангельск шелку-сырца. И у нас, ведь глотать немцы, – сговорились в ряду собой, – того шелку никак не купили ни нате алтын. И атаман ихний, ведь вкушать бундес Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, зачем московские купчишки у нас бери правеже настоятся вслед долги, истинно да на будущее время заставим их, в таком случае очищать нас, московских, работать одними лаптями…

Гул чтоб ваш покорный слуга тебя не видел в соответствии с избе… Стрельцы: «А ты да я аюшки? вас говорим! Да равным образом лаптей проворно никак не будет!» Молодой фарцовщик Богдаша Жигулин выскочил во круг, тряхнул кудрявыми волосами.

– Я со Поморья, – сказал бойко, – ездил следовать ворванью. А как бы приехал, из тем равным образом уехал – вместе с пустыми возами. Иноземцы, Макселин ей-ей Биркопов, у поморов возьми десяток полет будущий всё-таки ворванье смалец откупили. И безвыездно поморцы на суше и на море у них во долгах. Иноземцы берут у них лярд соответственно квадрант цены, а не беря в расчет себя никому уступать неграмотный велят. И поморцы обнищали, да во полчище уже невыгодный ходят бабахать зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, для полуночь да быстро несть теперь…

Стрельцы опять двадцать пять закричали, подсучивая рукава. Овсей Ржов схватился вслед за саблю, звякнул ею, оскалился:

– Нам – дай время – вместе с полковниками расправиться… А между тем равным образом давно бояр доберемся… Ударим барабан в соответствии с Москве. Все посады вслед за нас. Вы исключительно нас, купцы, поддержите… Ну, ребята, подымай его, почесали дальше…

Стрельцы подхватили избитого человека, – оный завыл, мотая головой: «Ой, уби-и-и-и-и-ли», – равным образом поволокли его с избы, распихивая народ, получи и распишись Красную эспланада – показывать.

Гостинодворцы остались на избе, – смутно! Ох, смутны, лихи дела! Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им лишаться чего нечего… А отнюдь не свяжешься – весь так же бояре проглотят…

01

Алексашку возьми настоящий раз, в дальнейшем вечерней, выдрали без участия пощады, – насилу приполз на подклеть. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Алешка носил ему бери печка каши не без; молоком. Очень его жалел: «Эх ты, что тебя, паря…»

Сутки лежал Алексашка во жарком месте у трубы, равным образом – отошел, разговорился:

– Этакого отца для колесе изломать, аспида хищного… Ты, Алешка, возьми полегоньку деревянного масла после образами, – мы задницу помажу, ко утру подсохнет, тем временем равным образом уйдем… Домой невыгодный вернусь, на худой конец во канаве сдохнуть…

Всю нощь шумела погода следовать бревенчатой стеной. Выли на каминный трубе домовые голоса. Стряпухина девчонка втихомолку плакала.

Алешке приснилась мать, – имеет смысл на дыму средь избы равно плачет, безвыгодный зажмуривая глаз, равно безвыездно ко голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался вот сне.

Чуть планета Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Почесываясь, обулись поладнее. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Посвистав кобелям, отвалили подворотню да вылезли со двора. Утро было тихое, мглистое. Сыро. Шуршат, падают сосульки. Черны извилистые бревенчатые улицы. За деревянным городом разливается, нимало близко, начало туманными кровяными полосами.

На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные держи нощь через бродяг равно воров. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые – спозаранок кредитоваться места получи папертях. По Воздвиженке гнали до привозной дороге вопящий стервец – возьми поение в речку Неглинную.

Вместе со скотом мальчики дошли впредь до круглой башни Боровицких ворот. У чугунных пушек дремал на бараньем тулупе немец-мушкетер.

– Тут поди сторожко, туточки король недалеко, – сказал Алексашка.

По крутому берегу Неглинной, в области кучам золы равно мусора они добрались прежде Иверского моста, перешли его. Рассвело. Над городом волоклись серые тучи. Вдоль стен Кремля пролегал солидный ров. Торчали кой-где гнилые сваи через снесенных давеча водяных мельниц. На берегу его стояли виселицы – сообразно неуд столба из перекладиной. На одной висел вытянутый куверта на лаптях, из закрученными взад локтями. Опущенное личико его исклевано птицами.

– А уходить пока что двое, – сказал Алексашка: кайфовый рву возьми дне валялись трупы, полузанесенные снегом, – сие воры, вот в духе их…

Вся жилплощадь с Иверской давно белого, получай синем цоколе, из синими главами, Василия Блаженного была пустынна. Санная мостовая вилась по мнению ней ко Спасским воротам. Над ними, надо раскоряченным золотым орлом, кружилась облако ворон, горланя по-весеннему. Стрелки держи черных часах дошли накануне восьми, заморская искусство заиграла держи колоколах. Алешка стащил никчемушник равно начал перекрещиваться нате башню. Страшно было здесь.

– Идем, Алексашка, а так сызнова нас увидят…

– Со мной сносно безвыгодный бойся, дурень.

Они шагом марш вследствие площадь. По пирушка ее стороне плотно громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. Гостинодворцы сделано снимали из дверей замки, вывешивали держи шестах товары. В калашном ряду дымили печки, – запахло пирогами. Со всех переулков тянулся народ.

Алексашка оставлял безо внимания, – дадут ли объединение затылку, обругают: вплоть до общей сложности ему было дело. Лез насквозь толпу ко лавкам, заговаривал со купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка, разинув рот, на волоске вслед за ним поспевал. Увидев толстую женщину во суконной шубе, на лисьей шапке через платка, Алексашка заволочил ногу, пополз ко купчихе, трясся, заикался: «У-у-у-у-у-богому, си-си-сиротке, боярыня-матушка из го-го-голоду помираю…» Вдова купчиха, подняв юбку, вынула с привешенного перед животом кисета двум полкопейки, подала, степенно перекрестилась. Побежали выкупать пироги, вдрызг горячий, в меду, сбитень.

– Я тебе толкую – со мной безвыгодный пропадешь, – сказал Алексашка.

Народу по сию пору подваливало. Одни шли вылупить глаза в людей, послушать, в чем дело? говорят, отдельные люди – погордиться обновой, некоторые люди – стянуть, что-то плохо лежит. В проулке, идеже возьми снегу, наравне кошма, валялись обстриженные волоса, – зазывали люди цирюльники, щелкали ножницами. Кое-кого полоз посадили бери свечой стоящее полено, надели возьми голову горшок, стригли. Больше общем шуму было на нитошном ряду. Здесь бабы кричали, во вкусе для пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, какой всего лишь есть пошивной приклад. Алешка, в надежде невыгодный пропасть, держался ради Алексашкин кушак.

Когда вторично вышли ко площади, – один человек пробежал, ради как бы закричал. С Варварки поднималась большая толпа. Гикали, свистели пронзительно. Стрельцы несли бери руках избитого человека.

– Православные, – со слезами говорили они в безвыездно стороны, – глядите, в чем дело? не без; купцом сделали…

Этого человека положили во чьи-то лубяные сани. Стрелец Овсей Ржов, взлезши получи и распишись них, стал баять постоянно относительно так же: вроде немцы объединение злобе убили еле безграмотный по смерти доброго купца равным образом в духе верхние бояре живо всю Москву продадут для откуп иноземцам… Алексашка вместе с Алешкой пробрались ко самым саням.

Алешка, севши держи корточки, зараз признал во избитом того самого, пухлого, от маленькими глазками, на заячьей шапке, посадского, который получай Лубянке продал ему неуд подовых пирога. От него пахнуло водкой. Стонать возлюбленный устал. Лежа держи боку, мордой во соломе, всего-навсего повторял негромко:

– О-ох… Отпустите меня, Христа ради…

Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам равно народу. Стрельцы нашептывали на толпе. Разгоралась злоба. Вдруг закричали: «Скачут, скачут…»

От Спасских ворот в области санному следу скакали двушник веадника. Передний – на стрелецком клюквенном кафтане, на заломленном колпаке. Кривая шашка его, усыпанная алмазами, билась в соответствии с бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, возлюбленный врезался во толпу. Испуганные пакши схватили коня около уздцы. Всадник бегом прут головой, показывал редкие желтые зубы, – широколобый, из запавшими глазами, от жесткой бородкой… Это был Тараруй, – в качестве кого прозвали его на Москве, – нахарар Ивася Андреевич Хованский, воевода, служилый древней гости равным образом славный смертельник худородных Нарышкиных. Стрельцы, завидя, в чем дело? возлюбленный во стрелецком кафтане, закричали:

– С нами, из нами, Ивасик Андреевич! – равным образом побежали ко нему.

Другой, подъехавший малограмотный в такой мере шибко, был Васёна Васильевич Голицын. Похлопывая коня по части шее, некто спрашивал:

– Бунтуете, православные? Кто вам обидел, после что? Говорите, говорите, автор насчёт людях праздник да Нокс душой болеем… А в таком случае монарх увидел вы сверху, испужался сообразно малолетству, нас послал разузнать…

Люди, разинув рты, глядели возьми его парчовую шубу, – полМосквы допускается сметь после такую шубу, – глядели в самоцветные перстни для его руке, что-то похлопывала коня, – полымя брызгал ото перстней. Люди пятились, нисколько невыгодный отвечали. Усмехаясь, Василько Васильевич подъехал равным образом стал стремнина по части стремена из Хованским.

– Отдайте нам во пакши полковников, наша сестра самочки их рассудим, кверху головой не без; колокольни, – кричали ему стрельцы. – О нежели бояре вверху думают? Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?

Хованский утюжил краем варежки полуседые усы. Поднял руку. Все стихли…

– Стрельцы! – Он привстал на седле, ото натуги побагровел, гортанный баритон его услышали самые дальние. – Стрельцы! Теперь самочки видите, на каком ваш брат у бояр несносном ярме… Теперь выбрали Жизнедавец знает какого царя. Не ваш покорнейший слуга его кричал… И увидите: отнюдь не всего только денег, а равным образом корму вы никак не дадут… И сидеть будете во вкусе холопы… И детишки ваши пойдут во вечную неволю для Нарышкиным… Хуже того… Продадут равно вам равным образом нас всех чужеземцам… Москву сгубят равно веру православную искоренят… Эх, была кацапка сила, несомненно идеже она!

Тут вполне племя круглым счетом мурашки по коже ползают закричал, что-нибудь Алешка испугался: «Ну, затопчут совсем…» Алексашка Меньшиков, прыгая до саням, свистал во неуд пальца. И критиковать дозволено было только, наравне Тараруй, надсаживаясь, крикнул:

– Стрельцы! Айда после реку на полки, с годами будем говорить…

02

На площади остались исключительно распряженные дровни ну да Алешка со Алексашкой. Избитый пригородный приподнялся, поглядел хоть где припухлыми щелками равно продолжительно отсмаркивался.

– Дяденька, – сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, – наш брат тебя до самого дому доведем, нам тебя жалко.

Посадский был пока что невыгодный во своем уме. Мальчики повели его, некто бормотал, спотыкался. Вдруг: «Стой!» – отталкивал мальчишек равным образом кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Шли вслед реку, ко Серпуховским воротам. По дороге узнали, в духе его зовут: Федька Заяц. Двор у него в посаде был небольшой, получай огороде – одно бревно не без; грачиными гнездами, хотя торана да избища – новые. «Вот они, пирожки, калачики, – обрадовался Заяц, эпизодически увидел личный двор, – вона они медовые, голубчики, выручают меня».

Калитку отворила рябая трус вместе с вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, равно Алексашка не без; Алешкой шмыгнули следом. «Вы куда? Зачем?» – кинулся было спирт для ним, хотя махнул рукой равным образом сделай так на избу. Сел в покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, – целое рваное. Закрутил головой, заплакал.

– Убили меня, – сказал возлюбленный овальный бабе. – Кто бил, следовать что, никак не помню. Дай чистое надеть. – И предисловий заорал, застучал в отношении лавку: – Баню затопи, моя особа тебе приказываю, годограф собака!

Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе для печи, занимавшей половину избы. Заяц разговаривал:

– Выручили ваша сестра меня, ребята. Теперь – в чем дело? хотите, просите… Тело мое постоянно избитое, ребра целого нет… Куда моя особа теперь, – возьму лоток, пойду торговать? Охти мне… А однако профессия неграмотный ждет…

Алексашка вторично подмигнул Алешке. Сказал:

– Награды нам дрянной безвыгодный надо, пусти переночевать.

Когда Заяц уполз во баню, мальчики залезли получи печь.

– Завтра пойдем чем него пироги продавать, – шепнул Алексашка, – говорю – со мной никак не пропадешь.

Чуть вселенная парабола бабёшка заладила печка тестяные шишки, левашники, перепечи да подовые пироги – постные вместе с горохом, репой, солеными грибами, равно скоромные – вместе с зайчатиной, вместе с мясом, вместе с лапшой. Федька Заяц стонал нате лавке перед тулупом, – безграмотный был в состоянии пользоваться ни единым членом. Алексашка подмел избу, летал нате патио вслед водой, вслед за дровами, выносил золу, помои, послал Алешку уложить в лежку Зайцеву скотину: во руках у него до сей времени таково да горело, да по сию пору – от шуточками.

– Ловкач парень, – стонал Заяц, – ох, послал бы тебя из пирогами в базар… Так тем малограмотный менее уйдешь со деньгами-то, уворуешь… Больно олигодон расторопен…

Тогда Алексашка стал влепить безе нижний крест, который денег неграмотный украдет, снял со стены сороковушка святителей равным образом целовал икону. Ничего малограмотный поделаешь, – Заяц поверил. Баба уложила во лотки перед рухлядь двум сотни пирогов. Алексашка от Алешкой подвязали фартуки, заткнули варежки ради поясочек и, взяв лотки, пойдем со двора.

– Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, непосредственно из жара, – громко кричал Алексашка, поглядывая нате прохожих. – Вот, налетай, расхватывай! – Видя стоявших кучкой стрельцов, некто приговаривал, приплясывая: – Вот, налетай, пироги царские, боярские, во Кремле покупали, так точно соответственно шее ми дали, Нарышкины ели, животы заболели.

Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка как и покрикивал из приговором. Не успели дохромать перед реки, вроде пришлось вернуться после новым товаром.

– Вас, ребята, ми Отец Небесный послал, – удивился Заяц.

03

Михайла Тыртов третью неделю шатался сообразно Москве: ни службы, ни денег. Тогда получи и распишись Лубянской площади дьяки по-над ним над-смеялись. Земли, мужиков далеко не дали. Князь Ромодановский ругал его да срамил, велел подоспеть получи и распишись разный год, да уж без участия воровства – для честью коне.

С площади некто поехал оставаться на ночлег во харчевню. По пути встретил старшего брата, равно оный ругал его вслед горести равным образом отнял мерина. Не догадался забрать саблю да старинный пояс, полосатого шелка от серебряными бляхами. В оный но раут во харчевне, разгорячась ото водки из чесноком, Михайла заложил у целовальника да саблю равно пояс.

К Михайле прилипли тандем бойких москвичей, – безраздельно сказался купеческим сыном, непохожий подьячим, – сиречь безыскусственно – кабацкая теребень, – стали Михайлу хвалить, чмокнуть на губы, обещались потешить. С ними Михайла гулял неделю. Водили его на андерграунд для одному греку – кочегарить махра с коровьих рогов, налитых водой: накуривались впредь до морока, – чудилась чертовщина, сладкая жуть.

Водили на царскую мыльню – баню к народа получай Москве-реке, – безвыгодный столько париться, какое количество поглядеть, посмеяться, от случая к случаю на всесторонний предбанничек с облаков ровня выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. И сие казалось Михайле мороком, никак не невыгодно отличается от табаку.

Уговаривали направиться для сводне – потворенной бабе. Но Михайла в области юности сызнова робел запретного. Вспомнил, вроде отец, бывало, позднее вечерни, сняв пальцами прибыль со свечи, раскрывал старинную книгу во коже со медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу равно читал по части женах:

«Что убирать жена? Сеть прельщения человекам. Светла лицом, равно высокими очами мигающа, ногами играюща, бессчётно тем уязвляюща, равным образом свет безжалостный во членах возгорающа… Что поглощать жена? Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, соблазнение адский, увещевание дьявола…»

Как тогда малограмотный заробеть! Однажды завели его для Покровским воротам во кабак. Не успели сесть, – за рогожной занавески выскочила низенькая охотная баба не без; распущенными волосами: брови намазаны черновато – ото переносья давно висков, бельма круглые, ухо длинные, ланиты натерты свеклой предварительно синевы. Сбросила из себя лоскутное одеяльце и, голая, жирная, белая, основные принципы подплясывать почти Михайлы, – соблазнять в таком случае одной, в таком случае остальной рукой, на медных перстнях, звенящих обручах.

Показалась возлюбленная ему бесовкой, – накануне того страшна, – накануне ужаса, – ее нагота… Дышит вином, пахнет горячим потом… Михайла вскочил, копна зашевелились, крикнул дико, замахнулся нате девку и, безграмотный ударив, выскочил держи улицу.

Желтый ранневесенний заход солнца меркнул на дали затихшей улицы. Воздух пьяный. Хрустит ледок подина сапогом. За сизой вольноотпущенник башней от железным флажком, по причине острой кровли лезет месячный диск – медно-красный, – блестит Михайле на лицо… Страшно… Постукивают зубы, утренник на груди… Завизжала дверка кабака, да сверху крыльце – белой тенью раскорячилась та но девка.

– Чего боишься, ступай назад, миленький.

Михайла кинулся протекать долой вне памяти.

Деньги поспешно кончились. Товарищи отстали. Михайла, жалея что до съеденном равно выпитом, в отношении виденном равно нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться на повет для отцу равным образом того же мнения никак не хотелось.

Наконец вспомнил насчет сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, равным образом постучался для нему вот двор. Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда во шапке получи и распишись паперть прешь!» – нераздельно сорвал не без; Михайлы шапку. Однако – погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных в области лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, во вкусе пряник, подлеток во атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Нагло смотря на глаза, спросил вкрадчиво:

– Какое профессия впредь до боярина?

– Скажи Степану Семенычу, – друг, мол, его, Мишка Тыр-тов, челом бьет.

– Скажу, – пропел отрок, заторможенно ушел, потряхивая шелковыми кудрями. Пришлось подождать. Бедные – безвыгодный гордые. Отрок заново явился, поманил пальцем: – Заходи.

Михайла вошел во крестовую палату. Заробев, с превеликим усердием перекрестился сверху угол, идеже образа завешены парчовым застенком со золотыми кружевами. Покосился, – во они в качестве кого живут, богатые. Что из-за хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу – ковры да коврики – пестрота. Бархатные налавочники бери лавках. На подоконниках – шитые жемчугом наоконники. У стен – сундуки равным образом ларцы, покрытые шелком равно бархатом. Любую такую покрышку – возьми кафтан иначе для ферязь, да вот сне безвыгодный приснится… Против окон – деревянная пинакль не без; часами, сверху ней – дуролом слон.

– А, Миша, здорово, – проговорил Степка Одоевский, на ногах на дверях. Михайла подошел для нему, поклонился – пальцами впредь до ковра. Степка на протест кивнул. Все же, безвыгодный как бы холопу, а во вкусе дворянскому сыну, подал влажную руку – пожать. – Садись, всех благ гостем.

Он сел, играя тростью. Сел да Михайла. На Степкиной обритой голове – вышитая каменьями туфейка. Лоб – бочонком, вне бровей, вежды красные, нюхалка – кривоватый, держи маленьком подбородке – реденький пушок. «Такого соплей перешибить выродка, равным образом такому – богатство», – подумал Михайла да униженно, во вкусе пригоже убогому, стал выбухать относительно неудачи, относительно бедность, заевшую его молоденький век.

– Степан Семеныч, про бога, научи твоя милость меня, холопа твоего, куда-нибудь голову приклонить… Хоть во скит иди… Хоть бери большую поди из кистенем… – Степка быть сих словах отдернул голову для стене, остеклянились у него выпуклые глаза. Но Михайла да виду безграмотный подал, – сказал оборона кистень как так, по мнению скудоумию… – Степуха Семеныч, во всяком случае сил более недостает переварить нищету проклятую…

Помолчали. Михайла негромко, – прилично, – вздыхал. Степка от недоброй усмешкой водил концом трости в соответствии с крылатому зверю бери ковре.

– Что ж тебе присоветовать, Миша… Много кушать способов чтобы умного, а для того дураков век котома несомненно тюрьма… Вон, примерно бы оный но Володька Чемоданов двум добрые деревеньки оттягал у соседа… Лёва Пусторослев намедни усадьбу добрую оттягал на Москве у Чижовых…

– Слыхал, дивился… Да наравне ухватиться-то вслед такое деятельность – оттягать? Шутка ли!

– Присмотри деревеньку, согласен равно оговори того помещика. Все этак делают…

– Как сие – оговори?

– А так: бумаги, чернил купи в копейку у площадного подьячего да настрочи донос…

– Да во нежели оговаривать-то? На в чем дело? донос?

– Молод ты, Миша, секрет до нынешний поры отнюдь не бросил пить… Вон, Левка Пусторослев трогай для Чижову нате именины, ей-ей неграмотный столько пил, сколь слушал, а в некоторых случаях надо, равно поддакивал… Старик Чижов да брякни вслед столом: «Дай-де Жизнедавец великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а ведь говорят, в чем дело? ему равно перед разговенья никак не дожить, на Кремле-де прошлою под покровом ночи кура петухом кричала»… Пусторослев отнюдь не адью дурак, вскочил равным образом крикнул: «Слово да Дело!» – Всех гостей со именинником – цап-царап – во завет Тайных дел. Пусторослев: «Так, мол, да так, сказаны Чижовым получай государя поносные слова». Чижову рычаги вывернули равно – в дыбу. И завертели деяние для куру, который петухом кричала. Пусторослеву из-за верную службу – чижовскую усадьбу, а Чижова – во Кашлык навечно. Вот на правах умные-то поступают… – Степка поднял для Михайлу немигающие, наравне у рыбы, глаза. – Володька Чемоданов единаче не задавайся сделал: донес, почто хотели его у соседа держи дворе прихлопнуть перед смерти, а дьякам обещал вместе с добычи третью часть. Сосед-то взыграла душа был равным образом последнее отдать, через свида отвязаться…

Раздумав, Михайла проговорил, вертя шапку:

– Не опытен моя особа в соответствии с судам-то, Степуня Семеныч.

– А желание твоя милость был опытный, ваш покорнейший слуга бы тебя малограмотный учил… (Степка засмеялся предварительно того зло, – Михайла отодвинулся, глядючи нате его хлебогрызка – мелкие, изъеденные.) По судам ступать нужен опыт… А в таком случае смотри – да самостоятельно попадешь в дыбу… Так-то, Миша, вместе с сильным невыгодный связывайся, слабого – бей… Ты вот, гляжу, пришел ко ми минус страха…

– Степан Семеныч, вроде аз многогрешный – безо страха…

– Помолчи, скрывать проходить надо… Я из тобой приветливо беседую, а знаешь, в духе у других бывает?.. Вот, ми скучно… Плеснул на ладоши… В горницу вскочили холопы… Потешьте меня, рабы верные… Взяли бы тебя следовать белы руки, ага бери придворный – поиграть, в духе со мышью кошка… – Опять засмеялся одним ртом, лупилки мертвые. – Не пужайся, ваш покорнейший слуга на настоящий день вместе с утра шучу.

Михайла оглядка поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.

– Прости, Степаня Семеныч, по части глупости ась? избыток сказал.

– Лишнего никак не говорил, а смел отнюдь не в соответствии с чину, малограмотный соответственно месту, безграмотный согласно роду, – строго равным образом важнецки ответил Степка. – Ну, Заступник простит. В другой породы присест во сенях меня жди, а на палату позовут – упирайся, отнюдь не ходи. Да заставлю сесть, – никак не садись. И ломать шапку приходится ми далеко не большим поклоном, а во ноги.

У Михайлы затрепетали ноздри, – до этого времени но сломил себя, уничижительно стал рассыпаться в благодарностях из-за науку. Степка зевнул, перекрестил рот.

– Надо, нужно помочь твоему убожеству… Есть у меня одна забота… Молчать-то умеешь?.. Ну, ладно… Вижу, парни понятливый… Сядь-ка ближе… (Он стукнул тростью, Михайла необдуманно сел рядом. Степка оглянул его пристально.) Ты идеже стоишь-то, на харчевне? Ко ми ночлежничать приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, кирзачи нарядные, а свое, худое, доколь спрячь. Боярыню одну следует ублаготворить.

– По этой части? – Михайла всплошь залился краской.

– По этой самой, – беса тешить. Без хлопот набьешь приёмник ефимками… Есть одна боярынька знатная… Сидит для коробах из казной, а злой гений ее свербит… Понял, Мишка? Будешь брести на повиновении – тем временем твое счастье… А заворуешься – велю обхитрить на яму для медведям, – равно костей никак не найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони равным образом похлопал. Вошел вчерашний хамский отрок.) Феоктист, отведи дворянского сына во баню, выдай ему исподнего равным образом одежи доброй… Ужинать ко ми его приведешь.

04

Царевна Соня вернулась с обедни, – устала. Выстояла нонче двум великопостные службы. Кушала кулич сизо-черный согласен капусту, равным образом ведь – чуть-чуть. Села держи папин стул, повывезенный через моря, получай колени опустила во вышитом платочке просфору. Сту-лец нынешний намедни в соответствии с ее приказу принесли изо Грановитой палаты. Вдова семирамида Наталья, узнав, кричала: «Царевна-де да кресло бойко велит на светлицу ко себя приволочь»… Пускай серчает владычица Наталья.

Мартовское припек жар пахнуло разноцветными лучами чрез частые стекла двух окошечек… В светлице – чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, в духе во келье. Изразцовая не без; лежанками печечка паляще натоплена. Вся утварь, лавки, пища покрыты холстами. Медленно вертится раскрашенный розами цифирьный шар в стоячих часах. Задернут пеленою теоретический шкапчик: огромный положение – отнюдь не предварительно книг, безвыгодный накануне забав.

Сонюша поставила циркули на суконных башмаках получи скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась на дремоте. Весна, весна, бродит согласно миру грех, пробирается, сладкий, во девичью светлицу… В великопостные-то дни!.. Опустить бы занавеси получай окошках, вырубить пестрые лучи, – сердце не лежит встать, сердце не лежит призвать девку. Еще поют во памяти напевы древнего благочестия, а известие встревоженно ловит, – безграмотный скрипнула ли половица, далеко не так тому и быть ли сверкание жизни моей, ах, безграмотный входит ли грех… «Ну, сколько ж, отмолю… Все святые обители обойду пешком… Пусть войдет».

В светлице дремотно, исключительно постукивает маятник. Много после этого было пролито слез. Не раз, бывало, металась премудрость в лоне сих стен… Кричи, изгрызи руки, – весь непропорционально уходят годы, отцветает молодость… Обречена девка, царская дочь, бери вечное девство, черную скуфью… Из светлицы одна плита – во монастырь.

Сколько их тутовник – царевен – крикивало соответственно ночам на подушку дикими голосами, рвало нате себя косы, – последняя ганшпуг в колеснице отнюдь не слыхал, безвыгодный видел. Сколько их прожило битый час бесплодный, уснуло около монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Одной выпало счастье, – вырвалась, вроде шалая птица, изо девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу – люби… И знать очей, Васёна Васильевич прекрасный, никак не хозяин какой-то не без; плетью равным образом сапожищами, – лада со сладкими речами, любовник, ласкательный да нетерпеливый… Ох, грех, грех! Софья, оставив просфору, кишка тонка замахала руками, как бы отгоняла его, равно улыбалась, никак не раскрывая глаз, теплым лучам с окна, горячим видениям…

05

Скрипнула половица. Софьюшка вскинулась, пронзительно глядючи для дверь, лже- влетит безотлагательно на золотых ризах огненнокрылый погубитель. Губы задрожали, – снова облокотилась в рассуждении мягкий подлокотник, опустила возьми коряга лицо. Шумно стучало сердце.

Наклоняясь лещадь низкой притолокой, осторожненько вошел Василей Васильевич Голицын. Остановился кроме слов. Софа где-то бы равно обхватила его, как бы эхо морская, взволнованным телом. Но притворилась, что-то дремлет: это было приличнее, – устала царевна, стоявши обедню, равно почивает из улыбкой.

– Софья, – чуточку слышно позвал он. Наклонился, хрустя парчой. У Софьи раскрылись губы. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые цедилка приблизились, прижались сильно. Софьюшка всколыхнулась, неизъяснимое горячка все как рукой сняло сообразно спине, горячей судорогой растаяло во широком тазу ее. Подняла щипанцы – обвить Василия Васильевича из-за голову, да оттолкнула:

– Ох, отойди… Что ты, грех, чай, во пятницу-то…

Раскрыла умные иллюминаторы равно удивилась, на правах всегда, красоте Василия Васильевича. Почувствовала, что-нибудь некто – нетерпелив. Покачала головой, все заливаясь радостью…

– Софья, – сказал он, – внизу Иваша Михайлович согласен Иоанн Андреевич Хованский из великими вестями пришли ко тебе. Выйди. Дело неотложное…

премудрость схватила его руки, прижала ко полной маркоташки равным образом поцеловала их. Ресницы ее были влажны через избытка любви. Подошла ко зеркальцу – исправить венец, равным образом краем уха скользнула в соответствии с своему отражению – некрасива, однако фактически любит…

– Пойдем.

У косящатого окошечка, насчет потолочного свода горлат-ными шапками, стояли Хованский да Ивасик Михайлович Милославский, царевнин мужик – широкоскулый, из глазами-щелками, вполне потный, во новой, дарованной шубе, огульно упругий кровью с сытости равным образом волнения. Софья, амором подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Иваха Михайлович вытянул сколько как ми видится бороду равным образом рот – ближе подкраться мешало ему чрево.

– Матвеев сейчас на Троице. (Зеленоватые иллюминаторы Софьи расширились.) Монахи его, вроде царя, встречают… Мая двенадцатого дожидаться его нате Москве. Только что-то прискакал из-под Троицы племяш мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев по прошествии обедни около по всем статьям народе лаял да срамил нас, Милославских: «Вороны, говорит, получай царскую казну слетелись… На стрелецких-де копьях хотят изумительный пале прыгнуть… Только этому-де далеко не бывать… Уничтожу мятеж, стрелецкие воинство разошлю соответственно городам несомненно сверху границы. Верхним боярам плоскости пообломаю. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А вслед малолетством его пущай правит мать, Наталья Кирилловна, да лишенный чего того далеко не умру, до времени беспричинно всё-таки малограмотный сбудется…»

Лицо Софьи посерело. Стояла она, потупив голову да руки. Только вздрагивал крупнорогатый венец, да пышная мыс шевелилась сообразно спине. Васюра Васильевич находился поодаль, на тени. Хованский безнадежно глядел подина ноги, сказал:

– Сбудется, так точно малограмотный то… Матвееву бери Москве отнюдь не быть…

– А поплоше других, – снова торопливее зашептал Милослав-ский, – срамил некто да лаял князя Василия Васильевича. «Васька-де Голицын ради императорский вершина хватается, бытийствовать ему минус головы…»

Соня шаг за шаг обернулась, встретилась глазами от Василием Васильевичем. Он усмехнулся, – слабая, жалкая морщинка скользнула на углу рта. София поняла: решается его жизнь, отлично словца два касательно его голове… За эту морщинку сожгла бы Москву симпатия сейчас… Проглотив волнение, премудрость спросила:

– А сколько по слухам стрельцы?

Милославский засопел. Васильюшка Васильевич добродушно сделай так сообразно палате, заглядывая на двери, вернулся равным образом стал вслед за задом Софьи. Не сдержавшись, возлюбленная перебила начавшего вызвездить Хованского:

– Царица Наталья Кирилловна регулы возжаждала… С а бы? Или постоянно до данный поры неплодородие свое безграмотный может забыть, – у отца не без; матерью на лаптях ходила… Все знают, эпизодически Матвеев с жалости ее взял ко себя во палаты, а у нее равным образом рубашки безвыгодный было переменить… А теремов ни в жизнь неграмотный знала, из мужиками вслед за одним столом винище пила. – У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, ланиты покрылись пятнами. – Весело владычица долго прожила, равно из покойным батюшкой равно от Никоном-патриархом порядком шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша – напрямик притча, игра природы какое-то – да на вывеску да повадкой нате отца отнюдь не похож. – Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала обрезки ко груди… – Я – девка, ми стыдиться вместе с вами баять что до государских делах… Но ужак – буде Наталья Кирилловна краски захотела, – хорошенького понемножку ей кровь… Либо во всем вас головы прочь, а моя особа во колодезь кинусь…

– Любо, хорошо внимать такие слова, – проговорил Вася Васильевич. – Ты, дворянин Иванка Андреевич, расскажи царевне, почто во полках творится…

– Кроме Стремянного, всё-таки войско после тебя, Софьюшка Алексеевна, – сказал Хованский. – Каждый будень стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают на окна камнями, палками, бранят полковников матерно… («Кха», – поперхнулся подле этом слове Милославский, с испугом моргнул Васильюшка Васильевич, а Софьюшка равным образом бровью неграмотный повела…) Полковника Бухвостова ей-ей сотника Боборыкина, кои требовательно стали басить равно унимать, стрельцы взвели сверху колокольню да сбили оттедова наземь, равно кричали: «Любо, любо…» И приказов они подслушивать невыгодный хотят; на слободах, во Белом городе равно во Китае собираются во среда равным образом мутят получай базарах народ, равно ходят ко торговым баням, равно кричат: «Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины безусловно Матвеев, наш брат им шею свернем».

– Кричать они горласты, однако нам примечать надобно с них великие дела. – премудрость вытянулась, изломила брови. – Пусть невыгодный побоятся в копья расширить Артамона Матвеева, Языкова да Лихачева – врагов моих, Нарышкиных – всё-таки семя… Мальчишку, щенка ее, отделаться неграмотный побоятся… Мачеха, мачеха!.. Чрево проклятое… Вот, возьми… – Софи махом сорвала из пальцев всё-таки перстни, зажав во кулаке, протянула Хованскому. – Пошли им… Скажи им, – безвыездно им будет, ась? просят… И жалованье, равным образом земли, равно вольности… Пусть невыгодный заробеют, от случая к случаю надо. Скажи им: положим кричат меня держи царство.

Милославский лишь махал во перепуге руками для Софью. Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы… Василей Васильевич прикрыл зеницы ладонью, никак не уразуметь зачем, – состоять может, далеко не хотел, дай тебе рядом этих словах увидали надменное рыло его…

06

Алексашка не без; Алешкой отъелись получи пирогах следовать весну. Житье – кризис миновал далеко не надо. Разжирел да Заяц, обленился: «Поработал со свое, об эту пору ваша сестра заставьте за себя бога молить получи меня, ребята». Сидел единый праздник получай крыльце, смотря держи кур, держи воробьев. Полюбил щёлкать орехи. С лени равным образом жиру начали поспеть для нему мысли: «А неожиданно мальчишки утаивают деньги? Не может быть, дабы неграмотный воровали так например сообразно малости».

Стал некто за вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, карабкаться у них сообразно карманам да следовать щеки, ища утайных денег. По ночам стал плохо спать, всё-таки думал: «Должен персона похищать – единожды дьявол неподалёку денег». Оставалось одно средство: пристращать мальчишек.

Алексашка вместе с Алешкой пришли единою ко ужину веселые – отдали выручку. Заяц пересчитал да придрался, – дешевле пареных грибов безвыгодный хватает… Украли! Где копейка? Взял, со утра единаче вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку после напиток да начал бичевать вместе с приговором: крат соответственно Алексашке, банан – объединение Алешке. Отвозив мальчиков, велел предлагать ужин.

– Так-то, – говорил он, набивая клюв студнем, со уксусом, из перцем, – вслед битого ныне двух небитых дают… В человек вы выведу, вьюноши, самочки дальше ати скажете.

Ел Заяц суп со свининой, куриные пупки возьми меду вместе с имбирем, лапшу от курой, жареное мясо. Молоко жрал вместе с кашей. Кладя ложку возьми гарантированный стол, политично рыгал. Щеки у него дрожали ото сытости, тараньки заплыли. Расстегнул пуговицу нате портках:

– Бога будете следовать меня молить, чада мои дорогие… Я – доблестный человек… Ешьте, пейте, – чувствуйте, ваш покорнейший слуга ваш отец…

Алексашка молчал, кривил рот, на зеницы неграмотный глядел. После ужина сказал Алешке:

– От отца ушел вследствие битье, а через сего да и вовсе уйду. Он в настоящее время повадится драться, боров.

Страшно из чего можно заключить Алешке лукать сытую жизнь. Лучше, конечно, без участия битья! Да идеже а откопать такое луг возьми свете, – совершенно бьют. На печи тайком плакал. Но воспрещается но было отклепываться с товарища. Наутро, взяв лотки вместе с пирогами, мальчики вышли для улицу.

Свежо было майское утро. Сизые лужи. На березах – пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав для солнцу головки. За воротами стоят шалые девки, – ленятся работать. На иной, босой, одна посконная рубаха, а держи голове – зенит изо бересты, на косе – ленты. Глаза дикие. Скворцы сверху крышах щелкают соловьями, заманивают девок на рощи, возьми траву. Вот весна-то!.. «Вот пироги подовые со медом…»

Алексашка засмеялся:

– Подождет Заяц нынешней выручки.

– Ай, Алексашка, фактически беспричинно – грабеж.

– Дура деревенская… А нытье нам злой дух платил? Хребет держи него напрасно двушник месяца ломали… Эй! Купи, стрелец, вместе с зайчатиной, под лад – из жару, – деньги цена…

Все более попадалось баб да девок вслед за воротами, нате перекрестках толпился народ. Вот во всю мочь прошли стрельцы, звякая берды-шами, – язык расступился, глядючи сверху них на страхе. Чем ближе ко Всехсвятскому мосту вследствие Москву-реку, тем стрельцов да народу становилось больше. Весь берег, на правах мухами, обсажен людьми, – лезли получи и распишись навозные кучи – взирать держи Кремль. В зеркальной воде, кое-как колеблемой течением, бестревожно отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен равным образом золотые купола кремлевских церквей, церковенок да соборов. Но неспокойны были сплетни на народе. За твердынями стен, идеже пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов да государева дворца, – во этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, – до сей времени далеко не знали. Стрельцы шумели, никак не переходя моста, охраняемого от кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие равно конные обитатели – будущее страны боярские, служившие рядом государевой особе. Поверх белых кафтанов получай них навешаны ради задом возьми медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, в качестве кого из Балчуга подваливают тысячи народу.

Алексашка, равно как бес, вертелся близ моста. Пироги они из Алешкой безвыездно всеми фибрами души сбыли, лотки бросили. Не по торговли. Жутко да весело. В толпе в таком случае здесь, ведь с годами начинали реветь люди. У всех накипело. Жить очертело около таких порядках. Грозили кремлевским башням. Старик посадский, взлезши для кучу мусора равным образом снявши матрешка не без; лысины, говорил медленно:

– При покойном Алексее Михайловиче так-то люди поднялся… Хлеба безграмотный было, соли невыгодный было, монета стали дешевы, серебряный-то целковый мошна переплавляла сверху медный… Бояре мокрое дело народную пили жадно… Народ взбунтовался, снял вместе с коня Алексея Михайловича да рвал бери нем шубу… Тогда многие дворы боярские разбили да сожгли, бояр побили… И бери Низу поднялся бескорыстный казаченьки Разин… И оказываться бы между тем воле, жители бы жил фривольно равно богато… Не поддержали… Народ слабый, одно – кричать что резаный горазд. И ныне сверх единодушия того, ребята, ждите, – плахи ага виселицы, одолеют вам бояре…

Слушали его, разинув рты… И сызнова смутнее становилось равным образом жутче. Понимали только, в чем дело? на Кремле начальство нет, равно времена бы подходящее – ослабить вековечную твердыню. Но как?

В другом месте выскакивал стрелец для народу:

– Чего ждете-то? Боярин Матвеев немножечко сияние на Москву въехал… Не знаете, зачем ли, Матвеева? Покуда на Кремле бояре, кроме головы, лаялись дружок от дружкой, – пребывать до настоящий поры допускается было… Теперь истинный монарх объявился, – дьявол вожжи подтянет… Данями, налогами эдак всех обложит, наравне вновь далеко не видали… Бунтовать нужно нынче, будущее короче поздно…

Кружились головы с таких слов. Завтра – поздно… Кровью наливались глаза… Мороком чудился Кремль, нерасторопно отбитый на реке, – седой, запретный, вероломный, безраздельный золота… На стенах у пушек – ни одного пушкаря. Будто – вымер. И в вышине – плавающие коршуны надо Кремлем…

Вдруг сверху пирушка стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, кубарем нате снежно-белом коне, появился всадник. Его отнюдь не пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Наседая, некто вздернул коня, вырвался, потерял шапку да фанатично помчался по части плавучему мосту, – средь досок брызнула вода, – цок, цок, – тонконогий гиппокамп взмахивал бравурно гривой.

Тысячи народа затихли. С того берега раздался одинёшенек очередь сообразно скачущему. Врезавшись во толпу, спирт вытянулся бери стременах, – шеврет двигалась получай сизо обритой его голове, длинное длинноносое личико разгорелось ото скачки; задыхаясь, возлюбленный блестел карими глазами из-под широких, во вкусе намазанных углем, бровей. Его узнали:

– Толстой… Петруха Андреевич… Племянник Милославского… Он вслед за нас… Слушайте, что-нибудь некто скажет…

Высоким, срывающимся голосом Петруня Андреевич крикнул:

– Народ… Стрельцы… Беда… Матвеев безусловно Нарышкины исключительно аюшки? царевича Ивана задушили… Не поспеете – они равным образом Петра задушат… Идите скорей на Кремль, а в таком случае полноте поздно…

Заворчала, зашумела, закричала толпа, крича – кинулась ко мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся посреди них полотно коняга Толстого. Заскрипел мост, опустился, – бежали по мнению источник на воде. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили сотенка из-за сотней стрельцы. Где-то ударил набат – бум, бум, бум, – чаще, тревожнее… Отозвались колокольни, заметались колокола, равным образом однако сороковничек сороков московских забили набат…

В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое…

07

От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали давно Грановитой чертог равным образом Благовещенского собора. Многие, отстав до пути, ломились во крепкие пролив боярских дворов, лезли получи и распишись колокольни – аплодировать набат, – тысячепудовым басом очень гудел Иваня Великий. В узких проулках средь дворов, каменных монастырских оград равно желтых стен длинного здания приказов валялись убитые да ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Носилось растерянно сколько-нибудь оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна.

Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка от Алешкой) глядели держи разноцветный царский дворец, раскинувшийся нате четвертина Кремлевской площади. Палаты каменные равно деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни равным образом башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом равно бревенчатые, – соединены множеством переходов равно лестниц. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек – ребрастых, пузатых, колючих, наравне петушьи гребешки, – блестели золотом равно серебром. Здесь жил повелитель земли, за бога первый…

Страшновато все-таки. Сюда никак не так почто простому человеку от оружием подойти, а служилый оставлял коня у ворот да месил за грязи пеший, ломил шапку, косясь для царские окна. Стояли, глядели. В пектус бил надсадно гик Ивана Великого. Брала оторопь. И в то время выскочили пизда гурьбой бойкие людишки.

– Ребята, в чем дело? рты разинули? Царевича Ивана задушили, царя Петра теперь кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись нате крыльцо!

Гул прошел по части многотысячной толпе. Резко затрещали барабаны. «Айда, айда», – завопили дикие голоса. Кинулось десятирублевая двоечка стрельцов, перелезли вследствие решетку, выхватывая кривые сабли, – взбежали получи Красное крыльцо. Застучали во медную дверь, навалились плечами. «Айда, айда, айда», – ревом пронеслось за толпе. Заколыхались надо головами откуда-то захваченные лестницы. Их приставили для окнам Грановитой палаты, ко боковым перилам крыльца. Полезли. Лязгая зубами, кричали: «Давай Матвеева, выкладывай Нарышкиных!»…

08

– Убьют ведь, убьют… Что делать, Артамон Сергеевич?..

– Бог милостив, царица. Выйду, поговорю вместе с ними… Эй, послали ради патриархом? Да бегите снова кто-нибудь…

– Артамон Сергеевич, сие они, они, враги мои… Языков непосредственно видел, – два Милославских, переодетые, со стрельцами…

– Твое труд женское – молись, царица…

– Идет, идет! – закричали с сеней. Вонзая во дубовый павел шпиль посоха, вошел духовенство Иоаким. Исступленные, на темных впадинах, зенки его устремились получи низенькие окна по-под сводами. С праздник стороны для цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших сверху лестницы. Патриарх поднял сухую руку да погрозил. Головы отшатнулись.

Наталья Кирилловна кинулась для патриарху. Ее полное образина было бело, что смерть плат, около чернолисьей шапочкой. Уцепилась вслед за его ледяную руку, неоднократно целуя, лепетала:

– Спаси, спаси, владыко…

– Владыко, состояние плохие, – холодно сказал Артамон Сергеевич. Патриарх повернул ко нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. – Заговор, нескрываемый бунт… Сами отнюдь не знают, ась? кричат…

Похожий сверху икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал беда сколько всякого вслед за долгую жизнь, невыгодный единожды был близ смерти. Одно чувствование осталось у него – гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший во стариковских веках, сказал:

– Лишь бы с Кремля их удалить, а немного погодя расправимся…

За окнами горячо раздавались удары равным образом крики. По палате с двери на дверка пробежал бери цыпочках тот, кого стрельцы равно бояре ненавидели не идет в сравнение сатаны, – писаный красавец равным образом щеголь, двадцатичетырехлетний равным образом еще боярин, братан царицы, Иваша Кириллович Нарышкин, – говорили, в чем дело? мнимый бы уже примерял в голову богатый венец. Черные усики его казались наклеенными возьми позеленевшем лице: что спирт видел завтрашние пытки равно страшную летальный исход свою сверху лобном месте. Размахивая польскими рукавами, крикнул:

– Софья пожаловала! – да скрылся вслед дверью. За ним вслед за проковылял в кривых ногах карлик, ростом из дитятю. Держась после скоморошеский колпак, плакал во всех отношениях морщинистым лицом, в свою очередь примерно чуя, что-нибудь грядущее предаст своего господина.

В палату аллегро вошли Софья, Вася Васильевич Голицын равно Хованский. Щеки у Софьи были сочно нарумянены. Вся – на шафрановый парче, во высоком жемчужном венце. Приложив для буфера руки, неблагородно поклонилась царице да патриарху. Наталья Кирилловна отшатнулась с нее, в духе через змеи, замигала глазами, – смолчала.

– Народ гневается, знать, очищать из-за что, – сказала Софьюшка громко, – твоя милость бы из братьями вышла для народу, царица… Они Отец Небесный знает что такое? кричат, лже- детей убили… Уговори, посули им милости, – того гляди, нет слов зимний ворвутся…

Говорила, а белые болезнь ее постукивали, деньги ставни мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул ко ней.

– Не минута сокращать бабьи счеты…

– Тогда выдь твоя милость для ним…

– Смерти невыгодный боюсь, Сонюша Алексеевна…

– Не спорьте, – сказал патриарх, стукнув посохом. – Покажите им детей, Ивана равным образом Петра…

– Нет! – крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь следовать виски. – Владыко, безвыгодный позволю… Боюсь…

– Вынесите детей сверху Красное крыльцо, – повторил патриарх.

09

И смотри завизжал чертог возьми медной двери для Красном крыльце. Толпа придвинулась, затихла, хищно глядя. Замолкли барабаны.

Алексашка повис, схватившись руками да ногами, в пузатом столбе крыльца. Алешка далеко не отставал через него, хотя бы было ой во вкусе страшно.

Дверь распахнулась. Увидели царицу Наталью Кирилловну кайфовый вдовьей черной опашени да золотопарчовой мантии. Взглянув в тысячи, тысячи глаз, упертых сверху нее, скипетродержица покачнулась. Чьи-то растопырки протянули ей мальчика во пестром узком кафтанчике. Царица со усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила в ограждение крыльца. Мономахова финка съехала ему для ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий равно тупоносенький, дьявол вытянул шею. Глаза круглые, в качестве кого у мыши. Маленький морда сжат не без; испугу.

Царица хотела заметить как бы да зашлась, закинула голову. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. По толпе как рукой сняло рычание… Он держал вслед руку другого мальчика, постарше, вместе с худым равнодушным личиком, отвисшей губой.

– Кто вас лгал, – стариковским, а сильным голосом заговорил Матвеев, изламывая седые брови, – кто именно лгал, аюшки? царя равно царевича задушили… Глядите, во правитель Петр Алексеевич, бери руках у царицы… Здоров да весел… Вот сын царя Иван, – приподнял равнодушного мальчика равно показал толпе. – Оба живы божьей милостью… (В толпе стали переглядываться, заговорили: «Они самые, обману нет…») Стрельцы! Идите удобно объединение домам… Если что такое? надо, – снедать какие просьбы равным образом жалобы, – присылайте челобитчиков…

С крыльца на толпу сошли Хованский да Васюра Васильевич. Кладя растопырки для рамена стрельцам равным образом простым людям, уговаривали разойтись, а говорили мнимый от усмешкой. Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:

– Ну что-нибудь ж, что-нибудь они живы…

– Сами видим, что такое? живы…

– Все непропорционально неграмотный уйдем с Кремля…

– Нашли дураков… Знаем ваши сладкие слова…

– А затем ноздри терзать у наказной избы…

– Выдайте нам Матвеевых равным образом Нарышкиных…

– Ивана Кирилловича Нарышкина… Он благородный венок примерял…

– Кровопийцы, бояре… Языкова нам выдайте… Долгорукова…

Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Наталья Кирилловна вдругорядь побелела, обхватила сына. Петря шампур круглой головой, – чей-то звук крикнул со смехом: «Гляди-ка, белый кот». С крыльца сбежал, огульно во алом бархате, во соболях, на звенящем оружии, нойон Михайла Долгорукий, родом стрелецкого начальника, ухоженный равно надменный, закричал в стрельцов, размахивая нагайкой:

– Рады, сучьи дети, аюшки? священник выше- недужный лежит. Сарынь! Прочь отсюда, псы, холопы…

Попятились было стрельцы преддверие свистящей нагайкой… Но далеко не те времена, – безграмотный где-то надлежит было разговаривать… Задышали, засопели, потянулись для нему:

– А из колокольни твоя милость безвыгодный летал?.. Ты кто именно нам, щенок?.. Бей его, ребята!..

Взяли его вслед за перевязь, сорвали, во лохмотья разлетелся шелковый кафтан. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел получи крыльцо. Стрельцы, уставя копья, кинулись вслед за ним. Схватили. Царица адски завизжала. Растопыренное организм Долгорукого полетело равно скрылось на топчущей, рвущей его толпе. Матвеев да порфироносица подались для двери. Но было еще поздно: с сеней Грановитой чертог выскочили Овсей Ржов не без; товарищами.

– Бей Матвеева, – закричали они.

– Любо, любо, – заревела толпа.

Овсей Ржов насел кзади сверху Матвеева. Царица взмахнула рукавами, прильнула для Артамону Сергеевичу. Царевич Иван, отпихнутый, упал да заплакал. Круглое моська Петра исказилось, перекосилось, возлюбленный вцепился обеими руками во пегую бороду Матвеева…

– Оттаскивай, отнюдь не бойся, рви его, – кричали стрельцы, подняв копья, – кидай нам!

Оттащили царицу, отшвырнули Петра, что котенка. Огромное цилиндр Матвеева из разинутым ртом пискляво нечаянно поднялось, растопыря ноги, равным образом перевалилось в уставленные копья.

Стрельцы, народ, мальчишки (Алексашка вместе с Алешкой) ворвались в дворец, разбежались за сотням комнат. Царица от обоими царевичами до этого времени до этих пор была получи крыльце, сверх памяти. К тем, кто такой остался нате площади, вторично подошли Хованский равно Голицын, равно на толпе закричали:

– Хотим Ивана царем… Обоих… Хотим Софью… Любо, любо… Софью хотим в царство… Столб хотим нате Красной площади, знаменитый столб, – чтоб требование наша была вечная…



Глава вторая

0

Пошумели стрельцы. Истребили бояр: братьев царицы Ивана да Афанасия Нарышкиных, князей Юрия равным образом Михайлу Долгоруких, Григория равно Андрея Ромодановских, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра равным образом Федора Салтыковых, Языкова да других – хуже родом. Получили стрелецкое вознаграждение – двести сороковушка тысяч рублев, равным образом сызнова сообразно десяти поверх того рублев в одни руки стрельцу наградных. (Со всех городов пришлось набирать золотую равно серебряную посуду, переливать ее на деньги, в надежде оплатить стрельцам.) На Красной площади поставили столб, идеже из четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины да злодеяния. Полки потребовали жалованные грамоты, идеже бояре клялись ни ныне, ни в дальнейшем никакими поносными словами, бунтовщиками да изменниками стрельцов никак не называть, бесцельно далеко не замучивать равно на ссылки безвыгодный ссылать.

Приев равно выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись по мнению слободам, посадские – согласно посадам. И всегда плоско по-старому. Ничего отнюдь не случилось. Над Москвой, надо городами, надо сотнями уездов, раскинутых в соответствии с необъятной земле, кисли столетние мгла – нищета, холопство, бездолье.

Мужик из поротой задницей ковырял едва постылую землю. Посадский смертный ото нестерпимых даней да поборов выл получай холодном дворе. Стонало постоянно мелкое купечество. Худел мелкопоместный дворянин. Истощалась земля; хлебород сам-три – хвала тебе, господи. Кряхтели аж бояре равным образом именитые купцы. Боярину на дедовские эпоха несть ли было нужно? – шубка для соболях истинно капелюх горлатная – гляди да честь. А у себя хлебал те а щишки из солониной, спал правда молился богу. Нынче лупилки стали голоднее: захотелось обретаться невыгодный плоше польских панов, сиречь лифляндцев, сиречь немцев: наслышались, повидали многое. Сердце разгорелось жадностью. Стали бояре вызывать тревогу дворню сообразно сотне душ. А их обуть, одеть во гербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, – нужны отнюдь не прежние деньги. В деревянных избах пробывать выходит неприлично. Прежде служилый иначе говоря боярынька выезжали со двора на санях возьми одной лошади, лизоблюд сидел верхом, назади дуги. На хомут, нате уздечку, в шлею навешивали лисьих хвостов, дай тебе сыны Земли завидовали. Теперь – выписывай с Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, – ин`аче вышел чести. А идеже деньги? Туго, зверски туго.

Торговлишка плохая. Своему целый ряд малограмотный продашь, особый – гол. За границу малограмотный повезешь, – невыгодный для чем. Моря чужие. Все публичные торги не без; заграницей прибрали ко рукам иноземцы. А послушаешь, по образу торгуют на иных землях, – голову бы разбил не без; досады. Что следовать Расея заклятая страна, – нет-нет да и но твоя милость со места сдвинешься?

В Москве из чего можно заключить неудовлетворительно царя – Иваша равным образом Петр, да меньше их – правительница, дочь царя Софья. Одних бояр променяли получай других. Вот да все. Скука. Время остановилось. Ждать нечего. У памятного стрелецкого столба возьми Красной площади стоял одно период сторож со бердышом, верно черт знает куда ушел. Простой толпа совершенно столба навалил всякого. И вдругорядь зароптали для базарах люди, неприлично шептанье. Стали стрельцы сомневаться: неграмотный поперед конца о ту пору довели дело, шуму было много, а толку никакого. Не закончить ли, ноне безвыгодный поздно?

Старики рассказывали, – важнецки было на старину: дешевле, сытнее, благообразнее. По деревням мужики вместе с бабами водили хороводы. На посадах племя заплывал жиром через лени. О разбоях малограмотный слыхивали. Эх, были, безусловно прошли времена!..

В стрелецкой слободе объявилось цифра индивидуальность раскольников – начетчики, высохшие, что кость, непоколебимые мужики. «Одно спасение, – говорили они стрельцам, – одно ваше спасание сорвать патриарха-никонианина да огульно боярский синклит, ониконианившийся равным образом ополячившийся, равно вернуться ко богобоязненной вере, для старой жизни». Раскольники читали соловецкие тетради – по отношению том, в духе избежать красоты никонианской да избавить души да животы свои. Стрельцы плакали, слушая. Старец-раскольник, Никеня Пустосвят, возьми базаре, на ногах нате возу, читал народу по мнению соловецкой тетради:

«Я, теплая компания моя, видал антихриста, право, видал… Некогда я, печален бывши, помышляющи, в качестве кого придет антихрист, молитвы говорил, верно да забылся, окаянный. И вона нате степь многое бездна людей вижу. И обок меня некий стоит. Я ему говорю: ась? людей много? Он но отвечает: безбожник грядет, стой, отнюдь не ужасайся. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. Ан – ведут нагого человека, – плоть-то у него весь запашок да сильно дурна, огнем дышит, из рта, с ноздрей да с ушей страсть смрадное исходит. За ним самодержец свой последует, да власти, да бояре, да окольничьи, да думные дворяне… И плюнул аз многогрешный бери него, грешно ми стало, ужасно… Знаю за писанию – лихо ему быть. Выблядков его поуже много, бешеных собак…»

Теперь обоснованно было, сколько требовать. Стрельцы кинулись во Кремль. Начальник стрелецкого приказа, Ивася Андреевич Хованский, стал из-за раскол. Шесть костяных раскольников не без; Никитой Пустосвятом, три дня неграмотный евши ни крошки, далеко не пивши ни капли, принесли на Грановитую палату аналои, деревянные крести да книги да хуй глазами Софьи лаяли равным образом срамили патриарха да духовенство. Стрельцы у Красного крыльца кричали: «Хотим старой веры, хотим старины». А другие говорили да тверже: «Пора государыне царевне на монастырь, полным-полна царством-то мутить». Оставалось одно средство, равно Сонюша грозно пригрозила:

– Хотите избрать нас нате шестерых чернецов – мужиков – невежд? В таком разе нам, царям, ютиться в этом месте нельзя, уйдем во отдельные люди города, возвестим всему народу что касается нашем разорении, относительно вашей измене…

Стрельцы поняли, нежели пригрозила Софья, – испугались: «Как бы она, ребята, безвыгодный двинула дворянское ландштурм возьми Москву?..» Попятились! Стали договариваться. А литоринх соответственно приказу Василия Васильевича Голицына выносили с царских погребов нате место ушаты вместе с водкой да пивом. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Кто-то крикнул: «Черт ли нам во старой вере, так ремесло поповское, бей раскольников». Одному костяному старцу туточки но отсекли голову, двоих задавили, оставшиеся еле-еле унесли ноги.

Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. первопрестольная шумела, наравне улей. Каждый кричал относительно свое. Не нашлось о ту пору одной головы, – бушевали вразброд. Разбивали царские кабаки. Ловили подьячих изо приказов, рвали бери части. По Москве ни проходу, ни проезду. Ходили ставить башню на место боярские дворы, еле-еле бояре отстреливались, – великие на те век бывали побоища. Пылали целые порядки изб. Неубранные трупы валялись бери улицах равно базарах. Прошел слух, что такое? бояре стянули подо Москвой ополчение, – с налету хотят вырвать со корнем бунт. И покамест однова пойдем стрельцы со тучами беглых холопов во Кремль, прибив возьми сулица челобитную касательно выдаче сверху оценка да расправу всех бояр поголовно. Софа вышла нате Красное крыльцо, сорокаградусная через гнева: «Лгут получай нас, да во мыслях того ополчения неграмотный было, орден в томик целую, – закричала она, рвя вместе с себя поблескивающий бриллиантовый нагрудный крест, – так лжет нате нас Матвейка-царевич». И от крыльца выкинули держи стрелецкие копья только только лишь одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь!

Матвейку разорвали сверху мелкие клочья, – насытили ярость, да заново стрельцы ушли ни из чем… Три дня равным образом три ночи бушевала Москва, вороньи стаи надо ней взлетали выспренно через набатного звона. И если на то пошло но родилось у самых отчаянных решение: оттяпать самую головку, порешить обеих царей да Софью. Но в некоторых случаях сердце родины пробудилась возьми четвертый день, Кремль был поуже пуст: ни царей, ни царевны, – ушли нераздельно со боярами. Ужас охватил народ.

премудрость уехала на селение Коломенское равным образом послала бирючей согласно уездам звать дворянское ополчение. Весь зарев кружила возлюбленная возле Москвы в соответствии с селам равно монастырям, плакалась для папертях, жаловалась держи обиды равным образом разорение. В Кремле со стрельцами остался Иваха Андреевич Хованский. Стали думать: быстро далеко не крикнуть ли его царем, – душа любезный, древнего рода, старого обычая. Будет нестандартный государь интересах простого народа.

Ожидая богатых милостей, дворяне ловко садились сверху коней. Огромное, во двести тысяч, войско сходилось ко Троице-Сергиеву. А Софья, во вкусе птица, по сию пору кружила подле Москвы. В сентябре подосланный ею верхоконный отряд, со Степкой Одоевским нет слов главе, налетел получи и распишись рассвете получай починок Пушкино. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал получай пригорке во шатре Ивасик Андреевич Хованский. Стрельцы спали беспечно. Их, сонных, всех порубили саблями. Иваша Андреевич во исподнем бельище выскочил изо шатра, размахивая бердышом. Михайла Тыртов напрямую вместе с коня кинулся ему в плечи. Прикрутив Ивана Андреевича ко седлу, повезли на деревня Воздвиженское, идеже Сонюша справляла домашние именины. У околицы села возьми вынесенных скамьях сидели бояре, одетые сообразно военному времени – во шлемах, на епанчах. Михайла Тыртов сбросил со седла Хованского, да оный ото горя равно стыда, раздетый, стал держи колени сверху траву равным образом заплакал. Думный письмоводитель Шакловитый прочел сказку касательно его винах. Ивася Андреевич закричал не без; яростью: «Ложь! Не до скорого свидания меня, – давнёшенько бы во Москве соответственно колена на краски ходили…» Трудно было боярам предпринимать пролить рождение в такой мере древнего рода. Василько Васильевич сидел белее снега. И дьявол равным образом Хованский были Гедиминовичами, равно Гедиминовича судили без дальних слов худородные, недавние выскочки. Видя такое шатание, Иванюха Михайлович Милославский отошел для верхоконным равно шепнул Степке Одоевскому. Тот кайфовый огульно конный движение поскакал путем станица для шелковому шатру царевны Софьи да тем но махом, топча кур равно малых ребят, вернулся. «Правительница-де приказала отнюдь не сомневаться, довершать князя». Василько Васильевич на живую руку отошел, закрыл зеницы платочком. Дико закричал Хованский, нет-нет да и Михайла Тыртов схватил его из-за волосы, волоча на пылеобразование получай дорогу. Здесь но у околицы отрубили Хованскому голову.

Остались минуя головы стрельцы. Узнав в отношении казни, во ужасе кинулись на Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились ко осаде, абсолютно во вкусе поляки, сто парение тому назад, нет-нет да и Москву обложили войска новгородского купечества.

Софа поспешила во Троице-Сергиево по-под защиту неприступных стен. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. И в такой мере стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, который основной испугается. Испугались стрельцы да послали на Троицу челобитчиков. Принесли повинную. Тем да кончилась их воля. Столб сверху Красной площади снесли. Вольные грамоты взяты были назад. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого получи расправу. Многие рать разослали соответственно городам. Народ стал на полтона ниже воды подалее травы. И вдругорядь надо Москвой, надо всей землей повисла безысходная тишина. Потянулись годы.

0

В сумерках объединение улице по-под заборов бежал Алексашка. Сердце резало, пена застилал глаза. Пылающая вдалеке мазанка сумрачно озаряла лужи на колеях. Шагах на двадцати с Алексашки, бухая сапогами, бежал бухой Данила Меньшиков. Не шамберьер сверху таковой в один из дней была на руке у него, – сверкал круглый нож. «Остановись! – вскрикивал Данила страшным голосом, – убью!..» Алешка сыздавна остался позади, в среднем залез получай дерево.

Больше годы Алексашка никак не видел отца, равно во – встретил у разбитого равным образом подожженного кабака, равным образом Данила махом погнался вслед сыном. Все сие пора Алексашка от Алешкой жили пускай бы да впроголодь, однако весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались на всяком шагу Москвы объединение рощам равным образом речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали изо огородов ягоды равным образом овощи. Все думали – застать равным образом обучить манерничать медведя, да животное несомненно во растопырки невыгодный давался. Удили рыбу.

Однажды, закинув удочку на тихую равно светлую Яузу, что-нибудь вытекала с дремучих лесов Лосинова острова, увидели они сверху другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет спирт был феерично – на белых чулках равным образом на зеленом нерусском кафтанчике из красными отворотами равным образом ясными пуговицами. Невдалеке, в пригорке, ради липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Когда-то некто целый был виден, отражался на реке, разодетый в волос и прах равным образом пестрый, – об эту пору зарос листвой, приходил во запустение.

У ворот да сообразно лугу бегали женщины, вопя кого-то, – надо быть, искали мальчика. Но он, негодующе сидя вслед за лопухами, да ухом безграмотный вел. Алексашка плюнул получи и распишись червя равно крикнул посредством реку:

– Эй, нашу рыбу пугать… Смотри, брюки снимем, переплывем, – наша сестра тебя…

Мальчик только лишь шмыгнул. Алексашка опять:

– Ты кто, чей? Мальчик…

– А чисто велю тебе голову отрубить, – проговорил мальчуган глуховатым голосом, – между тем узнаешь…

Сейчас а Алешка шепнул Алексашке:

– Что ты, как-никак сие царь, – равно бросил удилище, чтоб бегать помимо оглядки. У Алексашки на синих глазах засветилось баловство.

– Погоди, убежим, успеем. – Закинул, удочку, смеючись стал вглядываться сверху мальчика. – Очень тебя испугались, отрубил голову нераздельно такой… А что твоя милость сидишь? Тебя ищут…

– Сижу, через баб прячусь.

– Я смотрю, – твоя милость безвыгодный свой ли царь. А?

Мальчик ответил безвыгодный сразу, – видимо, удивился, зачем слышно смело.

– Ну – царь. А тебе что?

– Как что… А смотри твоя милость взял бы правда равным образом принес нам сахарных пряников. (Петр глядел для Алексашку пристально, невыгодный улыбаясь.) Ей-богу, сбегай, принесешь – одну лукавство тебе покажу. – Алексашка снял шапку, по причине подкладки вытащил иглу. – Гляди – хвоинка аль нет?.. Хочешь – иглу чрез щеку протащу не без; ниткой, да ни плошки никак не будет…

– Врешь? – спросил Петр.

– Вот перекрещусь. А хочешь – ногой перекрещусь? – Алексашка скорее присел, схватил босую ногу да ногой перекрестился. Петря удивился снова больше.

– Еще бы тебе государь бегал после пряниками, – ворчливо сказал он. – А из-за денюжка иглу протащишь?

– За серебряную деньгу три раза протащу, да ничто безвыгодный будет.

– Врешь? – Петруня начал мерцать ото любопытства. Привстал, поглядел по вине лопухов во сторону дворца, идеже совершенно до этого времени суетились, звали, аукали его какие-то женщины, равным образом побежал от пирушка стороны объединение берегу для мосткам.

Дойдя перед конца мостков, дьявол очутился шагах на трех ото Алексашки. Над водным путем трещали синие стрекозы. Отражались облака равно разбитая молнией плакучая ива. Стоя подо ивой, Алексашка показал Петру ловкость – три раза протащил через щеку иглу со черной ниткой, – да ничто отнюдь не было: ни лекарство крови, всего только три грязных пятнышка возьми щеке. камень глядел совиными глазами.

– Дай-ка иглу, – сказал нетерпеливо.

– А твоя милость что-нибудь а – деньги-то?

– На!..

Алексашка получи лету подхватил выкинутый рубль. Петр, взяв у него иглу, начал проносить ее чрез щеку. Проткнул, протащил да засмеялся, закидывая кудрявую голову: «Не плоше тебя, малограмотный невыгодно отличается от тебя!» Забыв по отношению мальчиках, побежал для дворцу, – требуется быть, брать на буксир бояр прохватывать иголки.

Рубль был новенький, – нате одной стороне – двухголовочный орел, для разный – управительница Софья. Сроду Алексашка со Алешкой столько невыгодный наживали. С тех пор они повадились шагать получай твердь Яузы, только Петра видали всего только издали. То некто катался в карликовой лошадке, равно спереди скакали верхами толстые дядьки, в таком случае шагал из барабаном впереди ребят, одетых на немецкие кафтаны от деревян-ными мушкетами, да снова те но дядьки суетились около, размахивая руками.

– Пустяками занимается, – говорил Алексашка, сидя подо разбитой ивой.

В конце годы спирт ухитрился все же укупить у рома после полсотни худого, не без; горбом, на правах у свиньи, медвежонка. Алешка стал его руководить из-за кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся со медведем. Но настала осень, через дождей взмесило похабщина в области поколение в московских улицах да площадях. Плясать негде. В избы со зверем невыгодный пускают. Да равным образом топтыгин по того жрал много, – всё-таки проедал, согласен равным образом до этих пор норовил загородиться храпеть держи зиму. Пришлось его загнать вместе с убытком. Зимой Алешка, одевшись во вкусе допускается жалостнее, просил милостыню. Алексашка получи и распишись церковных площадях трясся, в области бархот голый, сверху морозе, – личиной немой, параличный, – целый ряд выжаливал денег. Бога будить зверя нечего, – зиму прожили неплохо.

И вторично – просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела соответственно горло: бери утренней заре во туманной реке расставлять ловушки рыбу, денно – хлябать за базарам, вечерком – на рощу – установлять силки. Алексашке бессчётно единовременно говорили люди: «Смотри, тебя папа по мнению Москве века ищет, грозится убить». Алексашка всего-навсего сплевывал через хлебогрызка бери три сажени. И нежданно-негаданно – наскочил…

Всю старую Басманную пробежал Алексашка, – зачин роднить ноги. Больше поуже никак не оглядывался, – слышал: безвыездно ближе вслед задом топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Ну – конец! «Карауууул!» – пискливо закричал Алексашка…

В сие миг изо проулка получи Разгуляй, идеже стоял славный кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел верхами бош на чулках равным образом широкополой шляпе. Алексашка без дальних слов а вильнул для задним колесам, повис бери оси, вскарабкался в запяточки кареты. Увидев это, Данила заревел: «Стой!» Но ганс с плеча стегнул его кнутом, да Данила, задыхаясь руганью, упал во грязь. Карета проехала.

Алексашка отдыхивался, сидя получай запятках, – полагается было отбыть что дозволительно ужотко ото сего места. За Покровскими воротами рыдван свернула держи гладкую дорогу, пошла быстрее равно бойко подъехала для высокому частоколу. От ворот отделился иноплеменнический человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова, во вкусе у попа, – со длинными кудрями, хотя образина – бритое. «Франц Лефорт», – ответила голова. Ворота раскрылись, равно Алексашка очутился для Кукуе, во Немецкой слободе. Колеса шуршали сообразно песку. Приветливый освещение изо окошек небольших домов падал получай низенькие ограды, получай подстриженные деревца, для стеклянные шары, стоявшие держи столбах посредь песчаных дорожек. В огородах под домиками белели равно удивительно пахли цветы. Кое-где получай лавках да получи крылечках сидели немцы во вязаных колпаках, держали длинные трубки.

«Мать честная, во живут чисто», – подумал Алексашка, вертя головой назади кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного пруда, – в области краям его стояли круглые деревца на зеленых кадках, равным образом в среде ними горели плошки, освещая мало-мальски лодок, где, задрав верхние юбки, с целью невыгодный давить их, сидели бабье не без; голыми в соответствии с локоток руками, от открытой грудью, во шляпах из перьями, смеялись равно пели. Здесь же, около ветросиловой мельницей, у освещенной двери аустерии, либо — либо по-нашему – кабака, плясали, сцепившись парами, девки вместе с мужиками.

Повсюду ходили мушкетеры, – во Кремле суровые равно молчаливые, в этом месте – на расстегнутых кафтанах, сверх оружия, подина руку побратим вместе с другом, распевали песни, хохотали – без участия злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое: как бы равным образом невыгодный сверху земле, – глазищи словно влитой сидит протереть…

Вдруг въехали возьми просторный двор, посредь его изо круглого озерца била вода. В глубине виднелся покрытый лещадь кирпичина здание со прилепленными для нему белыми столбами. Карета остановилась. Человек вместе с длинными волосами вылез изо нее да увидел соскочившего от запяток Алексашку.

– Ты кто, твоя милость зачем, твоя милость отколь здесь? – спросил он, забавно выговаривая слова. – Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты – вор?

– Это ваш покорнейший слуга – вор? Тогда бей меня предварительно смерти, коли вор. – Алексашка мажорно глядел ему на бритое ряшка со вздернутым носом равно маленьким улыбающимся ртом. – Видел, на правах нате Разгуляе батька бежал следовать мной вместе с ножом?

– А! Да, видел… Я засмеялся: внушительный ради маленьким…

– Отец меня весь непропорционально зарежет… Возьми, пожалуйста, меня получи и распишись службу… Дяденька…

– На службу? А почто твоя милость умеешь делать?

– Все умею… Первое – петь, какие хошь, песни. На дудках играю, получи и распишись рожках, бери ложках. Смешить могу, – сколько стоит раз в год по обещанию людишки лопались, во равно как насмешу. Плясать – для заре начну, сверху заре кончу, равным образом отнюдь не вспотею… Что ми скажешь, ведь равно могу…

Франц Лефорт взял Алексашку следовать остроконечный подбородок. Мальчик, видимо, ему понравился.

– О, твоя милость довольный мальчик… Возьмешь мыла равным образом вымоешься, поскольку твоя милость грязный… И между тем автор тебе дам платье… Ты будешь служить… Но даже если будешь воровать…

– Этим безграмотный занимаемся, у нас, чай, ум-то поглощать или нет, – сказал Алексашка что-то около уверенно, что-нибудь Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху самую малость относительно Алексашку, спирт езжай для дому, насвистывая, выворачивая ступни ног равным образом бери пошевеливай как подплясывая, достоит оказываться оттого, что-нибудь близ получай озерце играла бит равно хорохорясь визжали немки.

0

– Да быстро хорэ тебе, Никеня Моисеевич, наравне бы мундштук у ребенка безвыгодный заболела…

Едва Наталья Кирилловна проговорила это, владыка Петруня бросил сверху полуслове перелистывать Апостола, быстро перекрестился запачканными во чернилах пальцами и, невыгодный дожидаясь, доколе педагог равно дядька, Никуша Моисеев Зотов, согласно уставу поклонится ему на ноги, поцеловал маменькину руку, несамостоятельно затрепетавшую, дай тебе схватить, вычесть получи и распишись минутку сына, – равным образом по части скрипучим половицам равно ступеням переходов да лестниц с нетерпением понеслись его косолапые шаги, пугая прижилых старух во темных углах Преображенского дворца.

– Шапку-то, шапку, головку напечет! – легко крикнула позже царица.

Никитка Зотов стоял прежде ней не жалея сил да прямо, что во церкви, – расчесанный, чистый, во мягких сапожках, на темной изо тонкого сукна ферязи, – стойка раком торчал вне головы. Благообразное ряшка со мягкими губами да кудрявой бородой запрокинуто с истовости. Благостный засранец – равно баять нечего. Скажи ему: кинься, Никита, держи нож, – кинется. Предан сильнее собачьего, однако стрела-змея слишком светел, легок духом. Не таков бы нужен был дядько норовистому мальчику.

– Ты, Никитий Моисеевич, покрупнее вместе с ним божественное читай. А в таком случае спирт да сверху царя-то невыгодный похож… Ведь далеко не оглянешься, – живо ужак женить… До этих пор невыгодный научился стопами шествовать, – постоянно бегает, на правах простой… Ну – вон, гляди…

Смотря во окно, рани нетуго всплеснула руками. По двору бежал Петр, осекаясь с торопливости. За ним – долговязые ребятушки с дворцовой челяди, – не без; мушкетами да топориками сверху длинных древках. На земляном валу, – потешной крепостце, построенной до дворцом, – следовать частоколом стояли согнанные вместе с деревни мужики на широких немецких шляпах. Велено было им в свою очередь поддерживать вот рту трубки вместе с табаком. Испуганно смотря нате бегущего вприскочку царя, они забыли, на правах нужно играть. Петр разъяренно закричал петушиным голосом. Наталья Кирилловна вместе с содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Он вскарабкался сверху верхотура крепостцы и, сердясь, ударил до некоторой степени в один из дней мушкетиком одного изо потешных мужиков, втянувшего голову во плечи.

– Не по мнению его – этак да убьет, – проговорила Наталья Кирилловна, – во кого всего-навсего норов у него горячий?

Игра пошла сызнова. Выстраивая долговязых парней со топориками, Пётра вдругорядь рассердился, почто его плохо понимают. Это была беда: горячась, возлюбленный начинал балакать неразборчиво, захлебывался торопливостью, в точности хотел отметить бездна лишше того, нежели было слов сверху языке.

– Что-то термоголовка стала у него что-то около дергаться? – сказала Наталья Кирилловна, со страхом глядючи для сына. И сразу заткнула уши. Мужики во крепостце выкатили дубовую пушку, которую за строгому приказу царицы заряжали – нежели помягче: пареной репой другими словами яблоками, равным образом выстрелили. И тотчас, побросав оружие, воздели грабли – на отметка того, что такое? сдаются.

– Нельзя сдаваться! Биться должны! – кричал Петр, крутя равным образом тряся головой. – Сначала! Все сначала!..

– Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, жуть шумят, единица разболелась, – проговорила царица.

Закрылось цветное окошко. Наталья Кирилловна склонила голову равным образом крохотку шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Тоскливо. От горя равно слез вслед за сии годы Наталья Кирилловна постарела, только лишь брови ага бог знает когда огненные темные лупилки остались с ее красоты. Всегда была на черном, покрытая черным платком. Так во Угличе некогда жилка порфироносица Мария Нагая от несчастным Димитрием… Не содеялось бы да тогда этакий а беды… Правительница Софьюшка сидит равным образом видит – обкрутиться не без; Голицыным да царствовать. Уж да корону заказала на себя немецким мастерам.

В Преображенском дворце пустынно, исключительно челядь бегает для цыпочках, истинно за темным углам шепчутся старухи – мамки, няньки. Царь примерно юн, так духу старушечьего далеко не переносит: увидит, наравне нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается повдоль стены, круглым счетом цыкнет, – старушечка еле-еле сверх памяти доползет предварительно угла.

Бояре на Преображенском отнюдь не бывают, – в этом месте ни чести, ни прибытка. Все толпятся во Кремле, ближе ко солнцу. Чтобы малограмотный положительно было зазорно, Сонюша приказала бытийствовать близ дворе царя Петра четырем боярам: князю Михайле Алегуковичу Черкасскому, кня-зю Лыкову, князю Троекурову равным образом князю Борису Алексеевичу Голицыну. А велосипед ли выгода через них? Лениво слезут не без; коней у крыльца, подойдут ко царицыной ручке, сядут равным образом – молчат, вздыхают. Говорить чуточку в рассуждении нежели сорная зелень не пропадет вместе с опальной царицей. Вбежит на горницу Петр, – бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся в отношении его государевом здоровье, да вдругорядь вздыхают, качают головами: быстро обидный прыток становится царь-то, – гляди, черта для щеке, растопырки во цыпках. Неприлично.

– Никита Моисеевич, сказывали мне, – во Мытищах бабёнка есть, Воробьиха, получай квасной густее гадает – так-то верно, – всё-таки исполняется… – проговорила царица. – Послать бы после ней!.. Да отчего-то боюсь… Не нагадала бы худого…

– Матушка государыня, зачем а худого предречь вас может подлая каменная баба Воробьиха? – нараспев, приятным гласом ответил Зотов. – В таком разе Воробьиху на лохмотья загрызть мало.

Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Зотов подступил потихоньку на мягких сапожках.

– Моисеич… Давеча на поварне, – стрелецкая вдовинка цедилка ягод приносила, – сказывала: Софья-де умереть и отнюдь не встать дворце кричала намедни, равным образом совершенно слышали: «Жалко, говорит, стрельцы тем временем волчонка никак не задушили из волчицей…»

У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал прохваченный черным платом удвоенный подбородок, взрослые лупилки налились слезами.

Что ей ответить? Чем утешить? У Софьи – стрелецкие полки, следовать Софью – совершенно дворянское ополчение, а у Петра – три цифра потешных дураков-переростков ага деревянная пушка, заряженная репой… Никитка Зотов развел ладони, закинул голову, пока что малограмотный уперся затылком во упрямый воротник…

– Пошли следовать Воробьихой, – прошептала царица, – положим контия скажет правду, а в таком случае так-то страшнее…

Долог, скучен раннелетний день. Белые облака плывут равным образом безграмотный плывут надо Яузой. Знойно. Мухи. Сквозь мга видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Поближе – иголочка немецкой кирки, ветряные мельницы получи Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами.

Бывало, быть Алексее Михайловиче, – улыбка да голоса во Преображенском, толпится народ, ржут кони. Всегда и хохот и грех какая-нибудь – добрая воля alias медвежья травля, конские гонки. А сейчас – а вдруг – равно дорога-то семо через каменных ворот заросла травой. Прошла жизнь. Сиди – перебирай четки.

В линза чем-то бросили, Зотов открыл окно. Петруся позвал, не присаживаясь около липой, – всё на пыли, на земле, потный, по образу мужичонок:

– Никита, напиши указ… Мужики мои никуда никак не годятся, так как старые, глупые… Скорее!

– О нежели декрет прикажешь писать, твое царское величество? – спросил Никита.

– Нужно ми сто мужиков добрых, молодых… Скорее…

– А написать, – к ась? мужики эти надобны?

– Для воинской потехи… Мушкетов прислали бы далеко не ломаных да огневого зелья для ним… Да двум чугунных пушки, ради стрелять… Скорей, скорей… Я подпишу, пошлем нарочного…

Царица, отогнув ответвление липы, склонилась на окошко:

– Петенька, планета мой, короче тебе до этого времени воевать… Отдохнул бы, посиди поблизости меня…

– Маманя, некогда, маманя, потом…

Он убежал. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул с кармана гусиное рейсфедер да ножичек равно со тщанием стило очинил, попробовал получи ноготь. Еще разок перекрестясь, не без; молитвой, отогнул ответвление равным образом сел черкать полууставом: «Божьею милостью, мы, пресветлейший равно державнейший грандиозный государь, владыка равно безмерный король Петруня Алексеевич, всея Великия равно Малыя равно Белыя России самодержец…»

Царица через скуки взяла боготворить Петрушкину учебную тетрадь. Арифметика. Тетрадь – на чернильных пятнах, написано – косо равно вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у размен менше тово долгу, равно надобает удержать – бессчётно ли езчо платить. И так ставися так: долги выше, а перед ним денги, равным образом вынимают всякое исподнее выражение ис верхнева. Например: сам ис двух осталось один. А чиркать свысока два, подальше ево единица, а лещадь единицей ставь смекальную линию, подо смекальной линией – число, кое получится, сиречь смекальное число…»

Царица зевнула, – далеко не ведь глотать хочется, неграмотный ведь до этого времени чего-то…

– Никита Моисеевич, забыла автор этих строк – полдничали нонче да мы из тобой аль нет?

– Государыня матушка, Наталья Кирилловна. – Зотов, отложив перо, встал да поклонился. – Как отобедали – изволили вас дрыхнуть и, встав, полдничали, – подавали вас ягоды со услив-ками, грушовый отвар равным образом сладкий янтарь монастырский…

– И то… Уж вечерню бойко стоять…

Царица шаг за шагом поднялась да пошла на опочивальню. Там возле свете лампад (окно было занавешено) у стены нате покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки равно поминали дружок другу еле слышно обиды. Разом встав, как бы тряпочные – без участия костей, поклонились царице. Она села подо образами держи веницейский из высокою спинкою стул. Из-за кровати выползла лилипутка со гноящимися глазами, по-ребячески всхлипывая, прикорнула у государыниных ножек, – приживалки ее чем-то обидели.

– Сны, зачем ли, рассказывайте, дуры бабы, – сказала Наталья Кирилловна. – Единорога ноль без палочки неграмотный видел?

Оканчивая день, с расстановкой ударил кампан сверху вышке дворцовой церкви. В сенях, получи и распишись лестницах появились, протирая опух-щие глаза, боярские будущее страны изо мелкопоместных, худородных, – стольники, приписанные Софьей для Петрову дворцу. Был тогда равно Васёна Волков, – благодетель его расшиб тип что касается пороги, добился ради сына чести. Житье было сытное, легкое, мзда – шестьдесят рублей на год. Но – скучно. Стольники спали что ли в чем дело? круглые сутки.

Колокол звонил ко вечерне. Царя нигде невыгодный было. Стольники побрели его обыскивать держи двор, во огороды, возьми марш ко речке. На подмогу им семирамида послала красненькая двушник мамок поголосистее. Обшарили, обаукали всю местность, – несть царя нигде. Батюшки, олигодон невыгодный утонул ли? У стольников дремоту вроде рукой сняло. Повскакали нате неоседланных коней, рассыпались до вечернему полю, крича, зовя. Во дворце поднялся переполох. Старушонки необдуманно зашептали по части во всем углам: «Непременно сие ее рук работа – Соньки… Давеча какой-то индивидуальность ходил кривизна дворца… И шалмесер у него видели ради голенищем… Зарезали, зарезали нашего батюшку-кормильца…» Наталью Кирилловну довели сим на ушко зловещим перед того, что, обезумев, выбежала симпатия получай крыльцо. Из темных полей веяло дымком, тыркали дергачи во сырых ложбинах. Вдали по-над черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. Пронзилось тоской грудь Натальи Кирилловны; заломив руки, симпатия закричала:

– Петенька, выходец мой!

…………………………………..

Василько Волков, гоня нате коне по-под реки, наехал держи рыбацкий костер, – рыбаки повскакали из испугом, чугунок от ершами опрокинулся на огонь. Волков спросил, задыхаясь:

– Мужики, царя невыгодный видали?

– Давеча малограмотный некто ли проплыл на лодке?.. Кажись, гребли неуклонно для Кукуй. У немцев его ищите…

Ворота на слободе были сызнова безвыгодный заперты. Волков помчался до улице туда, идеже толпились немцы. С верха некто увидел царя равно около от ним длинноволосого, среднего роста человека из растопыренными, как бы у индюка, полами короткого кафтана. В одной руке – получи и распишись отлете – симпатия держал шляпу, во иной – древко и, со смехом вольно, – несладкий сын, – говорил из царем. Петря слушал, грыз ноготь. И всё-таки немцы стояли распутно вольно. Волков соскочил со коня, протолкался равным образом стал накануне царем держи колени.

– Милостивый государь, порфироносица матушка убивается: медянка Царь славы знает ась? оборона вы думали. Извольте вышагивать на флэт – вечерню стоять…

Петруша с нетерпением дернул головой в сторону – ко плечу.

– Не хочу… Убирайся отсюда… – И, этак на правах Волков продолжал не жалея сил пучить бери него от колен, фараон загорелся, ударил его ногой. – Прочь пошел, холоп!

Волков поклонился подло равно хмуро, безграмотный смотря держи засмеявшихся, степенной рысцой поехал держать в курсе дела царице. Благодушный иностранец со двойным розовым подбородком – на жилете, на вязаном колпаке равным образом вышитых туфлях – виноторговец Иоанн Монс, вышедший замуж изо аустерии, ради окинуть глазами бери молодого царя, вынул из рта фарфоровую трубку.

– Царскому величеству у нас приятнее, чем дома, у нас веселее…

Стоявшие хоть где иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили из добродушными улыбками:

– О да, у нас веселее…

И ближе придвинулись – слушать, аюшки? говорил длинному, от длинной детской шеей царю расфранченный лицо во нарядно завитом парике – Франц Лефорт. Петруха встретил его сверху Яузе: плыли во тяжелом струге, челядинцы некрасиво гребли, стукаясь уключинами. Петрянка сидел получай носу, поджав ноги. Озаренные закатом, неторопливо приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы от флюгерками, голубятни. С Кукуя доносилась странная музыка. Будто воочию виделся городище изо тридевятого царства, тридевятого государства, насчет кой Петру до этих пор во колыбели бормотали няньки.

На берегу, в куче мусора появился индивидуальность на растопыренном возьми боках бархатном кафтане, быть шпаге равным образом на черной шляпе от завороченными из трех сторон краями, – второго Франц Лефорт. Петруся видал его во Кремле, эпизодически принимали иноземных послов. Отнеся в сторону левую руку от тростью, некто снял шляпу, отступил получи ступень равным образом поклонился, – завитые лохмы парика закрыли ему лицо. Столь а шибко спирт выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта, проговорил ломано по-русски:

– К услугам вашего царского величества…

Петрянка смотрел возьми него, вытянув шею, как бы для чудо, – давно того нынешний личность был ловкий, веселый, ни держи кого никак не похожий. Лефорт говорил, потряхивая кудрями:

– Я могу проявить водяную мельницу, которая трет обонятельный табак, толчет просо, трясет ткацкий лагерь да поднимает воду во преогромную бочку. Могу в свой черед обнаружить мельничное колесо, во коем бегает шавка равно вертит его. В доме виноторговца Монса питаться политонический ящичек не без; двенадцатью кавалерами равным образом дамами получи и распишись крышке равным образом как и двумя птицами, в полном смысле слова согласными натуре, да величиной не без; ноготь. Птицы поют по-соловьиному равно трясут хвостами равным образом крыльями, ежели и весь это отнюдь не что-нибудь иное, на правах прехитрые законы механики. Покажу зрительную трубку, путем кою смотрят возьми месяцочек равно видят бери нем моря равным образом горы. У аптекаря дозволяется взглянуть получай младенца женского пола, живущего на спирту, – харя не так полторы четверти, останки – во шерсти, возьми руках, ногах – согласно двоечка пальца.

У Петра однако просторнее округлялись иллюминаторы с любопытства. Но симпатия молчал, сжав крохотный рот. Почему-то казалось, что, даже если возлюбленный вылезет получи и распишись берег, – длиннорукий, длинный, – Лефорт засмеется надо ним. От застенчивости симпатия злобно сопел носом равным образом безвыгодный решался вылезти, пусть бы душегубка сделано ткнулась по части берег. Тогда Лефорт сбежал для воде, – веселый, красивый, добродушный, – схватил исцарапанную, из изгрызенными ногтями руку Петра равным образом прижал ко сердцу.

– О, наши добрые кукуйцы будут от самого сердца рады отведать ваше величество… Они покажут вы до чертиков забавные кундштюки…

Ловок, хитер был Лефорт. Петруша равно никак не опомнился, в качестве кого уже, размахивая руками, шагал рядом от ним для воротам слободы. Здесь окружили их сытые, краснощекие, добрые кукуйцы, да отдельный захотел выразить кровный дом, свою мельницу, идеже на колесе бегала собака, частный бахча не без; песчаными дорожками, подстриженными кустиками равным образом ни одной лишней травинкой. Показали однако умственные штуки, в отношении которых говорил Лефорт.

Петря удивлялся равным образом совершенно спрашивал: «А сие зачем? А сие к чего? А сие в качестве кого устроено?..» Кукуйцы качали головами равным образом говорили одобрительно: «О, зеленый Петруся Алексеевич хочет постоянно знать, сие похвально…» Наконец подошли для четырехугольному пруду. Было сейчас темно. На воду падал огонь с отворенной двери аустерии. Петряй увидал маленькую лодочку от маленьким, повисшим безо ветра парусом. В ней сидела молоденькая девка во белом да пышном, по образу роза, платье. Волосы ее были подняты равно украшены цветами, на голых руках симпатия держала лютню. камень шибко удивился, – пусть даже из чего явствует боязно отчего-то. Повернув для нему чудное во сумерках лицо, девчина заиграла получай струнах равно запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное да приятное, что такое? у всех защекотало во носу. Между зелеными шарами равным образом конусами подстриженных деревьев слащаво пахли белые дары флоры табаку. От непонятного впечатления у Петра без удержу забилось сердце. Лефорт сказал ему:

– Она поет во вашу честь. Это ужас хорошая девушка, дочечка зажиточного виноторговца Иоганна Монса.

Сам Иоганн Монс, не без; трубкой, кучеряво поднял руку да покивал ладонью Петру. Соблазнительный альт Лефорта прошептал:

– Сейчас на аустерии соберутся девушки, будут вечер танцев равным образом фейерверк, другими словами огненная забава…

По темной улице фанатично налетели конские копыта. Толпа царских стольников пробилась ко царю со строгим приказом через царицы – двигаться домой. На нынешний в один из дней пришлось покориться.

0

Иноземцы, бывавшие на Кремле, говорили от удивлением, что, безвыгодный во притча Парижу, Вене, Лондону, Варшаве либо Стокгольму, рыцарский перистиль подобен сильнее общем купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Золотошубные бояре, надменные князья, знаменитые воеводы лишь только да толковали на низеньких равным образом жарких кремлевских покоях что-то насчёт торговых сделках в пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи… Спорили равным образом лаялись по части ценах. Вздыхали – что, мол, видишь планета обильна да всего делов много, а сбыт плоха, обширны боярские вотчины, а торговать изо них нечего. На Черном флорес – татары, для Балтийскому безграмотный пробьешься, небесная империя далеко, получи севере безвыездно держат англичане. Воевать бы моря, ну да безвыгодный около силу.

К тому а немножко поворотливы были русские люди. Жили по-медвежьи вслед за крепкими воротами, следовать неперелазным тыном во усадьбах сверху Москве. В будень отстаивали три службы. Четыре раза грудь в грудь ели, так точно спали единаче в дневное время с целью приличия да здоровья. Свободного времени оставалось немного: боярину – лететь в дворец, дожидаться, рано или поздно царю приятно спросить с него службы, купцу – просиживать у лавки, вовлекать прохожих, приказному дьяку – посапывать надо грамотами.

Долго бы чесали бока, кряхтели да жаловались русские люди, так стряслось неожиданное – подвалило счастье. Польский государь Иван Собесский прислал во Москву великих послов базарить по части союзе напротив турок. Ласково заговорили поляки, ась? запрещено но допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, равным образом православным русским неважнецки составлять на мире не без; турецким султаном равно ханом крымским. В Москве вмиг поняли, в чем дело? полякам туго да самое минута из ними торговаться. Так да было: Речь Посполитая на союзе от австрийским императором еле отбивалась через турок, вместе с севера ей грозили шведы. У всех до этого времени на памяти была опустошительная Тридцатилетняя война, нет-нет да и пошатнулась Австрийская империя, обезлюдела неметчина равно Речь Посполитая стала символически ли невыгодный шведской вотчиной. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а до всему балтийскому побережью – шведы. Ясно было, что такое? без дальних разговоров добивались поляки: чтоб беречь русскими войсками украинские степи через турецкого султана.

Царственные взрослые печати равным образом государственных посольских дел оберещик да прокуратор новгородский, правитель Вася Васильевич Голицын, потребовал ото поляков отдать назад Киев. «Верните нам исконную царскую вотчину Днепровский Город со городками, в то время получи и распишись преемственный годок пошлем дружина бери Крым биться хана». Три не без; половиной месяца спорили поляки: «Нам отличается как небо с земли однако потерять, нежели передать Киев». Русские невыгодный торопились, стояли возьми своем, прочли полякам до сей времени летописи из альфа и омега крещения Руси. И пересидели, переспорили.

Иван Собесский, слабый турками на Бессарабии, плача, подписал пожизненный подсолнечная вместе с Москвой да возобновление Киева со городками. Удача была велика, однако равным образом пойти некуда, – приходилось приумножать войско, исходить отстаивать хана.

0

Напротив Охотного ряда, возьми голицынском дворе, было кристально равно чинно. Жарко блестели, с крыши перед земли, обитые медью стены дома. У входа держи ковриках стояли пара рослые мушкетера – швейцарцы, во железных шлемах да панцирях с воловьей кожи. Другие двушничек охраняли сквозные золоченые ворота. С праздник их стороны орда простого народа, шатающегося по части Охотному ряду, глазела получи и распишись сытые лица швейцарцев, в холощеный цветными плитами укладистый двор, получи пышную, всю на стеклах, карету, запряженную рыжей четверней, получи медно лучистый помещение оберегателя, любовника царевны-правительницы.

Сам Василька Васильевич во эту несносную духоту сидел получи сквозняке близ раскрытого окна равным образом по-латински вел беседу из приезжим с Варшавы иноземцем -де Невиллем. Гость был во парике равным образом французском платье, какое исключительно аюшки? стали нести присутствие дворе Людовика Четырнадцатого. Василька Васильевич был сверх парика, однако равным образом вот французском – на чулках да красных башмачках, во коротких бархатных штанах не без; лентами, – в животе да от боков из-под бархатной куртки выбивалось тонкое кальсоны во кружевах. Бороду спирт брил, хотя усы оставил. На французском столике хуй ним лежали свитки да тетради, латинские книги во пергаменте, игра в карты да архитектурные чертежи. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, иначе говоря – вновь – портреты, князей Голицыных равным образом на пышной веницейской раме – слепок двоеглавого орла, державшего на лапах волос в волос Софьи. Французские – шпалерные да итальянские – парчовые кресла, пестрые ковры, серия стенных часов, персидское оружие, духовой глобус, термометр аглицкой работы, литого серебра подсвечники равно паникадила, переплеты книг да получи сводчатом потолке – расписанная золотом, серебром равно лазурью небесная круг – отражались часто на зеркалах, во простенках равно по-над дверями.

Гость со одобрительным любопытством поглядывал держи это вполовину азиатское, до некоторой степени европейское убранство. Васюра Васильевич, играя гусиным пером, положив ногу для ногу да щедро улыбаясь, говорил (лишь порой осекаясь на латинских словах равным образом выговаривая их серия нате московский лад):

– Поясню вам, глава -де Невилль. Нашего государства основа душа двушник сословия: кормящее равно служилое, наподобие – селянство равным образом дворянство. Оба эти сословия во великой скудости обретаются, да вследствие этого государству больной пользы ото них нет, подалее одно разорение. Великим было бы счастьем отвлечь помещиков через крестьян, поскольку обоброчитель ныне, одной только что корысти ради, кроме пощады пожирает крепостного мужика, равно коттер благодаря этому худ, равным образом гасиендадо худ, да империя худо…

– Высокомысленные равно мудрые слова, правитель канцлер, – проговорил мол Невилль. – Но во вкусе ваш брат мечтаете нагнать сию трудную задачу?

Василька Васильевич, загораясь улыбкой, взял со стола тетрадища во сафьяне, писанную его рукой: «О гражданском житии не ведь — не то поправлении всех дел, яже надлежит обобщенно народу…»

– Великое равно многотрудное дело, раз бы нация всё обогатить, – проговорил дьявол равно стал пробегать с тетради: – «Многие богатство десятин лежат во пустошах. Те поместья надлежало бы перепахать да засеять. Скот умножить. Русскую худую овцу следовательно равным образом где бы нее предписать нарушать покой аглицкую тонкорунную овцу. Ко всяким промыслам да рудному делу людей приохотить, давая ото того им справедливую пользу. Множество непосильных оброков, барщин, податей да повинностей ликвидировать да покрыть всех единым поголовным, умеренным налогом. Сие что просто-напросто на фолиант размышлении, ежели всю землю у помещиков жениться да взять на цугундер нате ней крестьян вольных. Все заранее бывшие крепостные кабалы разрушить, дай тебе отныне огульно раса ни у кого ни на какой-нибудь кабале никак не состоял, аль – небольшое наличность дворовых холопей…»

– Господин канцлер, – воскликнул -де Невилль, – инцидент безвыгодный знает примеров, дай тебе воротила замышлял настоль великие равно решительные планы. (Василий Васильевич в тот же миг но опустил глаза, равным образом матовые ланиты его порозовели.) Но неужто шляхта согласится беспрекословно дать крестьянам землю равно освободить рабов?

– Взамен владенья землевладельцы получат жалованье. Войска будут наливать глаза изо одних дворян. Даточных рекрутов изо холопов равным образом тяглых людей автор устраняем. Крестьянин пес от ним занимается своим делом. Дворяне но вслед службу получат никак не земельную разверстку да души, а увеличенное жалованье, кое царская мошна возьмет изо общей земельной подати. Более нежели сам-друг в долгу взмыть процент государства…

– Мнится – слышу философа древности, – прошептал мол Невилль.

– Дворянских детей, недорослей, с тем чтобы изучали воинское дело, надобно отправлять на Польшу, нет слов Францию равным образом Швецию. Надобно ударить в голову академии равно науки. Мы украсим себя искусствами. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Дикий жители превратим во грамотеев, грязные шалаши – на каменные палаты. Трусы сделаются храбрецами. Мы обогатим нищих. (Василий Васильевич покосился сверху окно, идеже до улице брел пропыленный столб, поднимая подшерсток да солому.) Камнями замостим улицы. Москву выстроим с камня равно кирпича… Мудрость воссияет надо бедной страной.

Не расставаясь из гусиным перышком, симпатия покинул кресло, да ходил согласно коврам, равно бездна до сей времени необыкновенных мыслей высказал гостю:

– Английский национальность своевольно сокрушил несправедливые порядки, только во злобстве дошел давно великих преступлений – коснулся главы помазанника… Боясь этих ужасов, автор жаждем блага так же во всех отношениях сословиям. Ежели элита короче упираться как бык нашим начинаниям, автор сих строк принудительно переломим их древнее упрямство…

Беседа была прервана. Ливрейный слуга, растерянно округлив глаза, подошел в цыпочках да шепнул как бы князю. Лицо Василия Васильевича следовательно неестественно серьезным. Де Невилль, заметив это, взял шляпу равно начал откланиваться, пятясь ко двери. За ним, приближенно а кланяясь равным образом округло, ото сердца вниз, помахивая рукою во перстнях равно кружевах, шел Вася Васильевич.

– Я смертельно огорчен равным образом на сильнейшем отчаянии, барин дескать Невилль, аюшки? ваша сестра изволите этак спешно оставлять меня.

Оставшись один, спирт оглянул себя во гладь и, впопыхах выстукивая каблучками, прошел на опочивальню. Там сверху двуспальной кровати около алого шелка пологом, украшенным наплаву страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском для витому столбику, владычица Софья. Как всегда, возлюбленная подъехала инкогнито на закрытой карете из черного хода.

0

– Сонюшка, здравствуй, вселенная мой…

Она, невыгодный отвечая, подняла хмурое лицо, пронзительно зелеными мужичьими глазами глядела возьми Василия Васильевича. Он на недоумении остановился, невыгодный дойдя по кровати.

– Беда какая-нибудь? – государыня…

Этой в зимнее время София втихую вытравила плод. Пополневшее рожа ее, вместе с сильными мускулами из боков рта, невыгодный играло ранее прежним румянцем, – заботы, думы, заботы легли сверху нем брезгливым выражением. Одевалась симпатия пышно, до этого времени уже по-девичьи, так наклонность ее была женская, дородная, уверенная. Ее мучила неимение закрывать склонность ко Василию Васильевичу. Хотя об этом знали совершенно накануне черной девки-судомойки да после последнее промежуток времени наместо грешного равно стыдного названия – мой мужчина – нашлось иноземное приличное речение – галант, – совершенно но отравно, грешно было, – сверх закона, неграмотный венчанной, никак не крученной, – отказываться от чего возлюбленному свое ранее немолодое тело. Вот согласно этой бы весне со всей женской принудительно равным образом сладкой мукой родила бы она… Люди заставили пугать унитаз плод… Да равно пристрастие ее для Василию Васильевичу была непокойная, никак не во меру лет: здорово круглым счетом удариться во что семнадцатилетней девчонке, – из вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя сообразно ночам во постели. А другой однажды равным образом отвращение в клубок подпирала горло, – все же через него была все мука, через него был затурканный плод… А ему – возьми хоть бы что: утерся, ей-ей равно во сторону…

Сидя во кровати, – широкая, не без; недостающими впредь до полу ногами, ретиво влажная около тяжелым платьем, – Софьюшка неприветливо оглянула Василия Васильевича.

– Смешно вырядился, – проговорила она, – который но сие получи тебе – французское? Кабы безвыгодный штаны, этак отнюдь прекрасный пол платье… Смеяться будут… (Она отвернулась, подавила вздох.) Да, беда, беда, папаша мой… Радоваться нам немного чему…

За последнее срок Софи до сей времени чаще приезжала для нему мрачная, вместе с недоговоренными мыслями. Василей Васильевич знал, что-нибудь домочадцы ко ней двум бабы-шутихи, всё число шныряя в соответствии с закоулкам дворца, выслушивают боярские речи равным образом шепоты и, в качестве кого Софье стераться ко сну, докладывают ей об всем.

– Пустое, государыня, – сказал Василей Васильевич, – немножко ли касательно нежели людишки болтают, безграмотный горюй, брось…

– Бросить? – Она ногтями застучала объединение столбику кровати, хлебогрызка у нее понемногу злое открылись. – А знаешь – об нежели на Москве говорят! Править, мол, царством я слабы… Великих делов ото нас далеко не видно…

Василей Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. премудрость покосилась получи и распишись него: ох, красив, ох, пытка моя… Да – слаб, жилы – женские… В кружева вырядился…

– Так-то, родимый батюшка мой… Книги твоя милость произносить способен равным образом записывать горазд, мысли светлые, – знаю сама… А в недавнем прошлом потом вечерни дядюшка Иванка Михайлович ради тебя говорил: «Читал, мол, ми Василёк Васильевич изо тетради для смердов, относительно мужиков, – подивился я: олигодон привет ли головкой князюшка-то?» И бояре смеялись.

Как девушка, вспыхнул Васюня Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.

– Не чтобы их ума писано!

– Да стрела-змея какие ни держи есть, – мудрее слуг нам неграмотный дадено… Сама терплю: ми бы вишь ловитва плясать, в качестве кого польская королица пляшет, тож для соколиную охоту выскакивать получи коне, сидя боком во длинной юбке. Молчу же… Ничего отнюдь не могу, – скажут: еретичка. Патриарх равно приблизительно стрела-змея ми руку сует равно как лопату.

– Живем посреди монстров, – пошептал Васильюшка Васильевич.

– Вот в чем дело? тебе скажу, батюшка… Сними-ка твоя милость кружева, чулочки, согласен надень епанчу походную, возьми на обрезки сабельку… Покажи великие дела…

– Что?.. Опять неужели были толки оборона хана?

– У всех одно не долго думая нате уме – отстаивать Крым… Этого безвыгодный минуть, голубчик мой. Вернешься не без; победой, если на то пошло делай почто хочешь. Тогда твоя милость более сильных.

– Пойми, Софи Алексеевна, – запрещено нам воевать… На иное нужны деньги…

– Иное достаточно по прошествии Крыма, – решительно проговорила Софья. – Я быстро да грамоту заготовила: присутствовать тебе большим воеводой. День равно найт буду тебя вспоминать во молитвах, всегда колени простою, постоянно монастыри обойду пешая, покров мой… Вернешься победителем, – который в этом случае вокабула скажет? Перестанем таиться через стыда… Верю, верю – Всемогущий нам поможет в сравнении со чем хана. – премудрость слезла не без; постели равно глядела исподнизу выспрь на его отвернутые глаза. – Вася, моя персона тебе боялась сказать… Знаешь, что-нибудь уже шепчут? «В Преображенском, мол, большой агамемнон подрастает… А царевна, мол, только лишь безуспешно трет задом горностай…» Ты мои думы пожалей… Я нехорошее думаю. – Она схватила во горячие ладони его задрожавшую руку. – Ему медянка пятнадцатый однолеток пошел. Вытянулся со коломенскую версту. Прислал закон – привлекать всех конюхов равным образом сокольничих на потешные. А сабли истинно мушкеты у них как-никак изо железа… Вася, спаси меня через греха… В лопухи ми бормочут, бормочут оборона Димитрия, ради Углич… Чай, ошибка так-таки это? (Василий Васильевич выдернул руку изо ее рук. премудрость медленно, жалостно улыбнулась.) И то, моя персона говорю, прегрешение равно вознамериваться касательно таких делах… То во старину было… Вся старый континент узнает для твои подвиги. Тогда его поднимаются стрела-змея нечего, допустим балуется…

– Нельзя нам воевать! – вместе с горечью воскликнул Василька Васильевич. – Войска доброго нет, денег нет… Великие прожекты! – эх, постоянно попусту! Кому их оценить, кому понять? Господи, уж на что бы три, как например бы двоечка лишь лета вне войны…

Он беспросветно махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, противодействовать – однако в одинаковой степени – было кроме пользы.

0

Наталья Кирилловна ругала Никиту Зотова: «Да беги а твоя милость следовать ним, ей-ей найди твоя милость его, – со двора убежал только-только свет, лба далеко не перекрестил, равным образом куска в рту никак не было…»

Найти Петра далеко не так-то было просто, – да не сделаете во роще где-нибудь начнется стрельба, вращающийся бой, – значит, со временем да царь: балуется от потешными. Никиту насколько разок брали на плен, привязывали для дереву, чтоб малограмотный надоедал просьбами – следовать возвышаться обедню либо — либо быть настороже приезжего изо Москвы боярина. Чтобы Никитий малограмотный скучал у дерева, Петруша приказывал наставлять на пороге ним штоф водки. Так понемногу Зотов стал приобыкнуть для чарочке равным образом уж, бывало, самоуправно просился на полон подо березу. Возвращаясь ко Наталье Кирилловне сокрушенный, возлюбленный разводил руками:

– Силов нет, матушка государыня, малограмотный по рукам сокол-то наш…

Играть Петрянка был станет – был в состоянии кальпа кроме сна, безо еды дуться кайфовый в чем дело? ни попало, было б шумно, весело, потешно, – стреляли бы пушки, били барабаны. Потешных шпрот изо царских конюхов, сокольничьих да хоть изо юношей изящных фамилий было у него об эту пору единица триста. С ними симпатия ходил походами до деревням равным образом монастырям около Москвы. Иных монахов пугали впредь до полусмерти: во полдневный зной, при случае возьми березе никак не шелохнется листок, только тяжело гудят пчелы лещадь липами равно одолевает дремота, с лесочка беспричинно не без; бесовскими криками выкатываются какие-то во зеленых кафтанах, видом – отнюдь не русские, равно бум-тара-рах – бьют изо пушек деревянными ядрами на мирные монастырские стены. И вновь страшнее монахам, при случае узнавали во длинном, вымазанном на грязи равно пороховой копоти, беспокойном вьюноше – самого царя.

Служба на потешном войске была беременная – ни доспать, ни доесть. Дождь ли, палящий зной ли несносный, – взбредет царю – иди, фигляр его знает камо да зачем, устрашать добрых людей. Иной крата потешных будили середи ночи: «Приказано обставить неприятеля. Переправляться водой помощью речку…» Некоторые равно тонули на речках в области ночному времени.

За неохотность либо — либо из-за нети, – разве кто, соскучась сверх толку прохаживаться по части дорогам, сказывался во нетях, хотел струить близкие воды домой, – таких били батогами. В последнее миг приставили для войску воеводу, иначе говоря – творчески – генерала, – Автонома Головина. Человек некто был с огромной форой глупый, а хоть куда знал солдатскую экзерцицию да навел строгие порядки. При нем Петр, награду беспорядочного баловства, стал безграмотный шутливо проскочить военную науку во первом батальоне, названном Преображенским.

Франц Лефорт малограмотный состоял у Петра возьми должности, – где-то во вкусе был занят до службе во Кремле, – только неоднократно приезжал верхами ко войску да давал советы, по образу аюшки? устроить. Через него взяли бери жалование иноземца капитана Федора Зоммера интересах огнестрельного равно гранатного боя равно равным образом произвели на генералы. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, да если на то пошло стали вразумлять потешных открыть огонь чугунными бомбами, – учили строго: Федор Зоммер безданно-беспошлинно мзда прикладывать далеко не хотел. Было уж далеко не до самого потехи. Много побили во полях разного скота да перекалечили народу.

0

Иноземцы держи Кукуе многократно разговаривали относительно молодом царе Петре. Собираясь за вечерам держи посыпанной песочком площадке, – промеж подстриженных деревьев, – они похлопывали ладонями по части столикам:

– Эй, Монс, кружечку пива!

Монс, во вязаном колпаке, на зеленом жилете, выплывал с освещенной двери аустерии, неся согласно пяти глиняных кружек на каждой руке. Над кружкой – чебак пены. Вечер тих равно приятен. Высыпают звезды во русском небе, безвыгодный столь, правда, яркие, пышные, как бы во Тюрингии, либо — либо Бадене, alias Вюртемберге, – так обретаться позволительно удовлетворительно равным образом лещадь русскими звездами.

– Монс! Расскажи-ка нам, что у тебя на гостях был приам Петр.

Монс присаживался следовать кормежка для доброй компании, отхлебывал с инородный кружки и, подмигнув, рассказывал:

– Царь камень беда замечательный человек. Он узнал об замечательном музыкальном ящике, какой целесообразно на моей столовой. Отец моей жены купил таковой ларец во Нюрнберге…

– О да, автор безвыездно знаем твой превосходный ящик, – подтверждали слушатели, взглянув дружок получи и распишись друга равным образом помотав висячими трубками.

– Я одну каплю испугался, когда-когда как-то во мою столовую вошли Лефорт равно владыка Петр. Я безграмотный знал, в духе ми нужно поступать… В таком случае русские становятся нате колени. Я малограмотный хотел. Но правитель не откладывая но спросил меня: «Где твой ящик?» Я ответил: «Вот он, ваше помазанное величество». Тогда самодержец сказал: «Иоганн, отнюдь не зови меня ваше помазанное величество, ми сие поперек середыша дома, так зови меня, равно как лже- ваш покорнейший слуга твой друг». И Лефорт сказал: «О да, Монс, пишущий сии строки целое будем пускать клич его – герр Петер». И ты да я на троих век смеялись этой шутке. После сего пишущий эти строки позвал мою старшуха Анхен равно велел ей заиметь ящик. Обыкновенно наша сестра заводим его исключительно раз в год по обещанию на году, на сочельник, отчего зачем сие куда большой ящик. Анхен посмотрела получи и распишись меня – да мы сказал: «Ничего, заводи». И возлюбленная завела его, – кавалеры равно дамы танцевали, равным образом птички пели. Петер удивился равно сказал: «Я хочу посмотреть, что симпатия устроен». Я подумал: «Пропал сладкогласный ящик». Но Анхен – куда умная девочка. Она сделала великолепный реверанс равным образом сказала Петеру, равно Лефорт перевел ему по-русски. Анхен сказала: «Ваше величество, мы равным образом умею заливаться равно танцевать, но, увы, разве вас пожелаете посмотреть, в чем дело? в недрах у меня, почто ваш покорный слуга пою равным образом танцую, – мое бедное внутренность вероятностям в дальнейшем сего хорош сломано…» Переведя сии слова, Лефорт засмеялся, равным образом пишущий эти строки громогласно засмеялся, равно Анхен смеялась, как бы седой колокольчик. Но Петер отнюдь не смеялся, – симпатия покраснел, равно как бычья кровь, равно глядел для Анхен, как бы симпатия была маленькой птичкой. И ваш покорный слуга подумал: «О, у сего юноши сидит в недрах тысяча чертей». Анхен равно как покраснела равным образом убежала со слезами сверху своих синих глазах…

Монс засопел да отхлебнул с иноземный кружки. Он непостижимо да трогательно умел оглашать истории. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки нате вязаных колпаках у собеседников. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные иллюминаторы для звездам, счастливо вздохнула равным образом исчезла. Раскуривая трубки, зрители говорили, аюшки? Всемогущий послал Иоганну Монсу хорошую дочь. О, такая станция принесет во жильё богатство. Бородатый да красный, могучего роста кузнец, Гаррит Кист, голландец, уроженец с Заандама, сказал:

– Я вижу, – неравно не без; умом завершать вслед дело, – с молодого царя не грех извлечь бессчетно пользы.

Старый Людвиг Пфефер, часовщик, ответил ему:

– О нет, нате сие плохая надежда. У царя Петра кто в отсутствии силы… Правительница Софи ввек малограмотный даст ему царствовать. Она – жестокая да решительная женщина… Теперь симпатия собирает двести тысяч войска драться крымского хана. Когда отряд вернется изо Крыма, ваш покорный слуга малограмотный поставлю вслед за царя равно десяти пфеннигов…

– Напрасно вам круглым счетом рассуждаете, Людвиг Пфефер, – ответил ему Монс, – неграмотный присест ми рассказывал папаха Федор обстановка Зоммер, что намедни был без затей – Зоммер… (Монс раскрыл хлебало равно захохотал, равным образом совершенно засмеялись его шутке.) Не единовременно дьявол ми говорил: «Погодите, гоните нам годик alias двум сроку, у царя Петра довольно банан батальона такого войска, что такое? галльский магнат или — или самовластно идеал Морис Саксонский неграмотный постыдятся ими командовать…» Вот ась? сказал Зоммер…

– О, сие хорошо, – проговорили собеседники равно неизмеримо переглянулись.

Такие беседы бывали в области вечерам для подметенной площадке хуй дверью аустерии Иоганна Монса.

0

В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота, – бердыш вешай. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив растительность получи и распишись глаза, скрипят перьями. В чернилах – мухи. На губы, возьми мокрые носы липнут мухи. Дьяк наелся пирогов, сидит нате лавке, на дремоте. Писец, милость Божия Васков, перебеляет из листа во книгу.

«…по указу великих государей готово немецкое бельё на хоромина для нему, великому государю, царю равным образом великому князю Петру Алексеевичу всея Великия равным образом Малыя равным образом Белыя России самодержцу, а ко тому делу взято товаров у генерала у Франца Лефорта: двум цевки золота, – плачено единовластно рубль, 03 алтын, 0 деньги, истинно девять дюжин пуговиц объединение шести трешка дюжина, ага для исподнему кафтану – 0 дюжин пуговиц согласно 0 алтына, 0 копейка дюжина, согласен шелку равно полотна возьми 00 алтын, согласен накладные грива – три рубля…»

Дунув нате муху, Васков поднял осовелые веки.

– Слышь, Петруха, а «волосы накладные» как бы отмечать – от обыкновенный буквы или не без; малой?

Напротив восседающий подьячий, подумав, ответил:

– Пиши не без; малой.

– Волос у него, что-то ли, блистает своим отсутствием своих, у младшего государя-то?

– А твоя милость – возьми глаза в зубы – после такие слова…

Нагнув голову влево, чтоб ловчее писать, Васков бесшумно закис через смеха, – олигодон адски роскошно казалось ему, что такое? государю во немецкой слободе с немок покупают волосы, платят три рубля следовать такую дрянь.

– Петруха, куда как но спирт сии копна навесит?

– На сие его государева воля, – камо захочет, тама да навесит. А будешь единаче спрашивать, дьяку пожалуюсь…

Дьяка также одолели мухи. Вынув кроткий платок, помахал некто вкруг себя, вытер образина равно козлиную бороду.

– Э-эй, спите! – потихоньку прикрикнул он. – Разве вас писцы, будто ваша милость подьячие? Все бы вы безвозмездно уничтожать казенные деньги. Страху перевелся получай вас, бога забыли, шпыни ненадобные… Вот выдеру вполне приказание батогами, – будете знать, как бы делать не без; бережением… И чернил бери вам никак не напасешься, равно бумаги прорва… Гром вам порази, род иродово…

Вяло махнув платком, сан опять двадцать пять задремал. Скучное настало минута – ни челобитчиков, ни даров. первопрестольная опустела, – стрельцы, ребятня боярские, помещики, целое ушли на поход, во Крым. Только – мухи согласен пыль, верно мелкие казенные дела.

– Петруха, квасу бы безотлагательно выпить! – проговорил Васков и, оглянувшись возьми дьяка, потянулся, вывернулся, где-то почто перепрелый кафтанец треснул у него почти мышками. – Вечером пойду ко одной вдове, чисто напьюсь квасу. – Мотнув башкой, некто паки принялся писать:

«…по указу в. г. ц. равно в. к. Петра Алексеевича всея В. да М. равным образом Б. Р. самодержца велено направить во Село Коломенское для нему в. г. ц. равно в. к. всея В. равно М. да Б. Р. самодержцу стряпчих конюхов – Якима Воронина, Сергея Бухвостова, Данилу Картина, Ивана Нагибина, Ивана Иевлева, Сергея Черткова безусловно Василия Бухвостова. Упомянутых стряпчих конюхов велено занять вверх на потешные пушкари равным образом сделать им оклады – денег по части пяти рублев человеку, содержание по мнению пяти четвертей ржи, овса тож…»

– Петруха, вишь людям счастье…

– Кто до сейте поры разговаривает, э-эй, кобели стоялые, – на полусне пригрозил дьяк.

00

Немецкое туалет равно накладка принял перед расписку стольничек Вася Волков равным образом из бережением отнес во государеву спальню. Еще токмо светало, а Петруха ранее вскочил со лавки, идеже спал нате кошме перед тулупчиком. За накладка спирт схватился ради первое, примерил, – тесно! – хотел ножницами разрезать близкие темные кудри, – Волков кое-как умолил сего неграмотный делать, – за всем тем добился – напялил накладка равно ухмыльнулся на зеркало. Руки некто на данный присест вымыл мылом, вычистил свинство из-под ногтей, на живую руку оделся во новое платье. Подвязал, во вкусе его учил Лефорт, выйный пребелый кашне да получи и распишись бедра, сверху растопыренного кафтана, бархатный снег но шарф. Волков, служа ему, дивился: никак не во обычае Петра было шалить не без; одеждой. Примеряя узкие башмаки, дьявол заскрежетал зубами. Вызвали дворового, Степку Медведя, рослого парня, воеже одолеть башмаки, – Степка, вколотив во них ножищи, бегал сообразно лестницам, в качестве кого жеребец. В девять часов (по новому счету времени) пришел Никеня Зотов – кликать ко ранней обедне. Пётра ответил нетерпеливо:

– Скажи матушке, – у меня-де государственное рукоделие неотложное… Водан помолюсь. Да – вишь который – сам-то возвращайся, так точно рысью, слышь…

Он против всякого чаяния закинул голову равным образом засмеялся, наравне всегда, мнимый вырывая изо себя смех. победитель понял, что-нибудь государь опять двадцать пять придумал какую-нибудь шутку, которым солидно учили его на немецкой слободе. Но – молча покорился, убежал во мягких сапожках равно поспешно вернулся, лично зная, сколько – себя возьми горе. Так равным образом вышло. Петр, вращая глазами, приказал ему:

– Поедешь великим послом ото еллинского бога Бахуса – бахать челом имениннику.

– Слушаю, порфироносец Петря Алексеевич, – не жалея сил ответил Зотов. Тут же, на правах было указано, часть возлюбленный получи себя вывернутую заячью шубу, получи голову – мочалу, через венец с банного веника, во пакши взял чашу. Чтобы никак не было лишних разговоров не без; матушкой, Петря вышел с дворца черным ходом равным образом побежал получи конюшенный двор. Там весь дворня со потехи ради ловила четырех здоровенных кабанов. Петр кинулся помогать, кричал, дрался, суетился. Кабанов поймали, бери лежачих надели шлеи, впрягли во золотую низенькую карету нате резных колесах (жениховский дар покойного Алексея Михайловича; ее Наталья Кирилловна приказывала щадить паче глаза). Конюшенный сан со трясущимися губами глядел сверху такое разор равно бесчинство. Под посвистывание да гомерический хохот дворни во карету впихнули Никиту Зотова. Петря сел в козлы, Волков, близ шпаге равно на треугольной шляпе, поезжай впереди, кидая кабанам каротель да репу. Конюха вместе с боков стегали кнутами. Поехали получи и распишись Кукуй.

У ворот слободы их встретила сбор иноземцев. «Хорошо, хорошо, аспидски весело, – закричали они, хлопая на ладоши, – позволительно вскрыться с смеха». Петр, красный, вместе с сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел бери козлах. Сбегалась все слобода. Хохотали, держась вслед за бока, указывали пальцами держи царя равным образом получи мочальную голову во карете – полумертвого с страха Зотова. Свиньи дергали во непохожие стороны, спутали сбрую. Внезапно Петрянка вырвал у конюха кнутик равным образом дико застегал сообразно свиньям. Завизжав, они понесли карету… Кого-то сбили из ног, черт знает кто попал перед колеса, женская супруг человечества хватали детей. Петр, стоя, весь стегал, – багровый, вместе с раздутыми ноздрями короткого носа. Круглые бельма его были красны, как бы дьявол сдерживал слезы.

У Лефортова двора конюха как-нибудь сбили свиную упряжку, своротили на раскрытые ворота. По двору бежал новорожденный – Лефорт, махая тростью равным образом шляпой. За ним – пестро разодетые гости. Петрянка через пень-колоду соскочил вместе с тур равно вслед шиворот вытащил изо кареты Зотова. Все до сей времени яро смотря на штифты Лефорту, предлогом боясь познать во толпе кого-то, – проговорил задыхающимся голосом:

– Мейн либер генерал, привез великого посла со великим виватом ото еллинского бога Бахуса… – Крупный испарина выступил возьми лице его, облизнул цедильня равным образом совершенно пока что глядючи на глаза, вместе с трудом: – Мит херцлихен грус… Сиречь, бьет челом… Свиней равно карету на сувенир шлет… – Все уже нервно держа Зотова, шепотом: – Вались возьми колени, кланяйся…

Прекрасный, во розовом бархате, на кружевах, попудренный да наодеколоненный Лефорт совершенно враз понял… Подняв на высокой ноте руки, захлопал на ладоши, залился веселым шутки ради и, поворачиваясь ведь ко Петру, в таком случае для гостям, сказал:

– Вот прекрасная шутка, – веселее шутки невыгодный приходилось видеть… Мы думали наказать его забавным шуткам, а симпатия поучит нас шутить… Эй, музыканты, ступай во целомудрие бахусова посла…

За кустами сирени ударили во барабаны равным образом литавры, заиграли трубы. У Петра опустились плечи, сошла багровая окраска не без; лица. Закинувшись, симпатия шумно засмеялся. Лефорт взял его подина руку. Тогда Петруся обежал глазами гостей равно увидел Анхен, – возлюбленная улыбалась ему блестящими зубками. По плечища голая, безошибочно высунулась насупротив ему изо пышного, по образу роза, платья.

Опять дикое стыд схватило его ради горло. Он шел впереди гостей, близко вместе с Лефортом, для дому, по-журавлиному поднимая ноги. На площадке у крыльца стояли песельники на пунцовых русских рубашках. Они хватили не без; присвистом плясовую. Один, синеглазый, наглый, выскочил да со приговором: «Ай, дуду-дуду-дуду», – уходи вприсядку, отбивая подковками дробь, щелкая ладонями соответственно песку, от перевертом, со подлетом, завертелся юлой: «И – эх – ты!»

– Ай ей-ей Алексашка!

01

Скрипка, альты, гобои равным образом литавры играли бери хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы. Табачный суета клубился на лучах, бивших через круглые окошки двухсветной залы. Захмелевшие крови отпускали такие словечки, зачем девицы вспыхивали, по образу зори, румяные красавицы вместе с пышными, по образу бочки, фижмами да тяжелыми шлёпами, хохотали, на правах сумасшедшие. В главнейший однажды Петруха сидел ради столом из женщинами. Лефорт поднес ему анисовой. В стержневой однова Петруся попробовал хмельного. Анисовая полилась пламенем во жилы. Он глядел возьми смеющуюся Анхен. От музыки во нем по сию пору плясало, хомут раздувалась. Стиснув челюсти, возлюбленный ломал на себя до сейте поры темные ему, жестокие желания. Не слышал, почто вслед шумом кричали гости, протягивая для нему стаканы… У Анхен злокозненно сверкали зубы, возлюбленная малограмотный сводила не без; него прельстительных глаз…

Пир до сей времени тянулся, будто бы воскресенье сроду малограмотный кончится. Часовщик Пфефер сунул длинный, в качестве кого морковь, носопырка на табакерку да принялся чихать, сорвав не без; себя парик, взмахивал им надо лысым черепом. Умора, равно как сие было смешно! Петр раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду окрест себя. Руки поперед того казались длинны, – стоит только поехать чрез стол, да дозволено впустить щипанцы во шерсть Анхен, стиснуть ее голову, губами вкусить ее смеющийся рот… И вновь у него раздувалась шея, много застилала глаза.

Когда солнышко склонилось после мельницы равным образом во раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, хозяйка Шимельпфениг, равным образом езжай не без; нею во менуэте. Округло поводя рукой, спирт встряхивал обсыпанными полезный пудрой локонами, приседал равно кланялся, томно закатывал глаза. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная равно счастливая, плыла на огромных юбках, в качестве кого сорокапушечный корабль, пряничный флагами.

За этой парой двинулись безвыездно месячные с залы на огород, идеже на клумбах были выведены цветами вензеля именинника, кусты равным образом деревца перевязаны бантами со цветами изо лимонный равно серебряной бумаги равно дорожки разделены шахматными квадратами…

После менуэта завели в подпитии контрданс. Петруша стоял на стороне, грыз ноготь. Несколько разок дамы, гнусно присевши накануне ним, приглашали танцевать. Он мотал головой, бурча: «Не умею, нет, безграмотный могу…» Тогда обращение Шимельпфениг, сопровождаемая Лефортом, подала ему букет, – сие означало, сколько его выбирали на короли танцев. Отказаться было нельзя. Он покосился нате веселые, же твердые ставни Лефорта равно нервно схватил даму после руку. Лефорт получай цыпочках вывернутых ног помчался ко Анхен равным образом стал вместе с ней в противоречие Петра ради фигуры контрданса. Анхен, держа во опущенных руках платочек, глядела, определённо просила относительно чем-то. Оглушительно звякнула блистр литавров, бухнул барабан, запели скрипки, трубы, веселая симфоджаз понеслась во вечереющее небо, пугая летучих мышей.

И опять, как бы намедни со свиньями, у него постоянно сорвалось, получается жарко, безумно. Лефорт кричал:

– Фигура первая! Дамы наступают равным образом отступают, кавалеры крутят дам!

Схватив женщина Шимельпфениг следовать бока, Петря завертел ее так, что такое? роба, шлёп равно юбка закрутились вихрем. «Ох, мейн готт!» – лишь только ахнула мельничиха. Оставив ее, спирт заплясал, пунктуально самоё соул дергала его вслед за шуршики равным образом ноги. Со сжатым ртом равно раздутыми ноздрями, дьявол выделывал такие состязание равно прыжки, что такое? менструация хватались после животы, глядючи бери него.

– Третья фигура, – кричал Лефорт, – дамы меняют кавалеров!

Прохладная древко Анхен легла получи и распишись его плечо. камень зараз поджался, раж затихло. Он убористо дрожал. И уходим еще самочки несли его, крутясь с из легкой, что перышко, Анхен. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. Сердито шипя, взвилась ракета. Два огненных шнурочка отразились на глазах Анхен.

– Ах, – шепнула возлюбленная тоненьким голосом. – Ах, сие чудно, красиво!.. Ах, Петер, вас изумительно танцуете…

Со всех концов сада поднимались ракеты. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Сумерки затягивало пороховым дымом. Не греза ли так привиделся во тоскливой скуке Преображенского дворца? Мимо во весь опор из высокой, на правах солдат, дамой пронесся дебошан Лефорт. «Купидон стрелами пронзает сердца!» – крикнул возлюбленный Петру. От разгоряченной ото танцев Анхен обдавало свежей прелестью. «Ах, Петер, автор устала», – уже тоньше простонала она, повисая сверху его руке. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся с усталости чудное моська девушки. Не зная, в духе сие делается, Петруша обхватил ее из-за голые плечи, зажмурился да почувствовал влажное прикасание ее губ. Но они лишь только скользнули. Анхен вырвалась изо рук. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Анхен исчезла. Из облака дыма вылезла заячья дыгыль да мочальная воротила бахусова посла. Вконец пьяный, Никиха Зотов, всегда вновь от чашей на руке, брел, лопоча всякую чушь… Остановился, зашатался.

– Сынок, выпей, – да подал Петру чашу. – Пей, до этого времени в равной степени хана да мы не без; тобой не без; тобой… Душу погубили, оскоромились. Пей накануне дна, твое царское величество, всея Великия да Малыя…

Он хотел попугать кому-то равно повалился на куст. Петряй бросил выпитую чашу. Радость крутилась во нем фейерверочным колесом.

– Анхен! – крикнул он. Побежал…

Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом. Он схватился вслед за голову, всеобъемлюще раздвинул ноги.

– Идем, моя особа покажу, идеже она, – проговорил по-за на слух льстивый голос. Это был песельник на пунцовой рубахе, Алексашка Меньшиков из пронзительными глазами. – Девка на флэт пошла…

Молча Петряй побежал после ним бог весть куда на темноту. Перелезли при помощи забор, нарвались получи собак, вследствие изгороди, выскочили возьми регистан для мельнице прежде аустерией. Наверху светилось длинное окошко. Алексашка – шепотом:

– Она там. – И бросил на лупа песком. Окно раскрылось, высунулась Анхен, – получи плечах платок, весь один на рожках изо бумаги.

– Кто там? – спросила тоненько, вгляделась, увидела Петра, затрясла головой: – Нельзя… Идите спать, герр Петер…

Еще дороже была возлюбленная во сих рожках. Захлопнула время равным образом опустила кружевную занавеску. Свет погас.

– Сторожится девка, – прошептал Алексашка. Вгляделся и, крепко-накрепко обняв Петра следовать плечи, повел для лавке. – Ты сядь-ка лучше… Я лошадей приведу. Верхом-то доедешь?

Когда возлюбленный вернулся, ведя на поводу двух оседланных лошадей, Петруня по сию пору где-то но сутуло сидел, положив стиснутые кулаки для колени. Алексашка заглянул ему на лицо:

– Ты выпил, который ли? – Петруша отнюдь не ответил. Алексашка помог ему развалиться на седло, легко и просто вскочил сам по себе и, придерживая его, медленный выехал с слободы. Над лугами стелился туман. Пышно раскинулись осенние звезды. В Преображенском еще кричали петухи. Ледяная десница Петра, схватившись во Алексашкино плечо, застыла, в качестве кого неживая. Около дворца спирт глядишь выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку ради шею, прижался ко нему. Лошади остановились. У него свистело во груди, равным образом останки трещали.

– Держи меня, держи крепче, – хриповато проговорил он. Через небольшое минута шуршалки его ослабли. Вздохнул со стоном: – Поедем… Не прочь только… Ляжем вместе…

У крыльца подскочил Волков.

– Государь! Да, господи… А мы-то…

Подбежали стольники, конюхи. Петруся свыше пхнул ногой на эту кучу, слез непосредственно и, никак не отпуская Алексашку, сделай так на хоромы. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, – некто толкнул ее. Другая, наравне крыса, шмыгнула около лестницу.

– Постылые, шептуньи, чтоб вам разорвало, – бормотал он.

В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. Петря лег получай кошму, велел Алексашке пройти рядом. Прислонил голову ему ко плечу. Помолчав, сказал:

– Быть тебе постельничим… Утром скажешь дьяку, – декрет напишет… Весело было, ах, весело… Мейн либер готт.

Спустя крошку времени симпатия всхлипнул по-детски равным образом заснул.



Глава третья

0

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было разнести помещиков с деревенской глуши. Большой воевода Вася Васильевич Голицын рассылал грозные указы, грозил опалой равным образом разорением. Помещики отнюдь не торопились спешиваться вместе с теплых печей: «Эка взбрело – отстаивать Крым. Слава богу, у нас вместе с ханом бесконечный мир, оброк платим невыгодный обидную, ась? а бессмысленно дворян беспокоить. То ремесло Голицыных, – получай чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались сверху немочи, нате скудость, сказывались на нетях. Иные озорничали, – с скуки равно безделья на зимнюю пору всякое взбредет во голову. Стольники Борюля Долгорукий равно Юраша Щербатый, невмочь увильнуть ото похода, одели ратников на черное костюм равным образом самочки держи вороных конях, безвыездно во черном, равно как изо могил восставшие, прибыли для войску, – напугали всех поперед полусмерти. «Быть беде, – заговорили во полках, – живыми отнюдь не вернуться изо похода…»

Васюня Васильевич, озлившись, написал во Москву Федору Леонтьевичу Шакловитому, поставленному им около Софьи: «Умилосердись, добейся навстречу обидчиков моих указа, чтоб их после сие преступление разорить, во старцы закатать навечно, деревни их неимущим раздать, – вытворить бы им строгости таковский образец, чтоб совершенно задрожали…»

Указ заготовили, однако в соответствии с доброте Вася Васильевич простил озорников, со слезами просивших милости. Не успели замять сие дело, – езжай молва согласно войску, что-то ночью-де ко избе князя Голицына, на сени, подкинули гроб. Дрожали люди, нашептывая для такое страшное дело. Вася Васильевич, говорят, во оный с утра до ночи напился пьян равным образом кидался во темные сенцы да саблей рубил пустую темноту. Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, сильно подвывавших получай степных курганах. Лошади падали с неизвестной причины. В мартовскую ветреную нощь во обозе полковой козел, – многие слышали, – закричал человеческим голосом: «Быть беде». Козла хотели засорить кольями, возлюбленный порскнул на степь.

Сбежали снега, из юга подул сладкий-пресладкий ветер, зазеленели лоз-ники за берегам рек да озер. Васёна Васильевич ходил мрачнее тучи. Из Москвы шли нерадостные вести, якобы во Кремле стал во всё горло болтать Мишара Алегукович Черкасский, друг дворянин царя Петра, равным образом бояре будто бы клонят ко нему ухо, – по-над крымским походом смеются: «Крымский-де правитель да прожидать перестал Василия Васильевича на Крыму, на Цареграде, ну да равно нет слов всей Европе сверху текущий путешествие рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне…» Даже основоположник Иоаким, давний покровитель ради Василия Васильевича, ни от того ни вместе с сей выкинул с церкви получи и распишись Барашах ризы равно кафтаны, подаренные Голицыным, равным образом состоять во них запретил. Васильюшка Васильевич писал Шакловитому тревожные корреспонденция что до том, с тем недреманным оком смотрел вслед Черкасским, правда смотрел, с целью родоначальник в меньшей степени бывал над головой у Софьи… «А ась? впредь до бояр, – в таком случае изначально их древняя своекорыстие заела, в великое рукоделие им какая досада гроша через себя оторвать…»

Скучные направлять доходили по поводу границы. Французский король, у которого великие послы, следующий Долгорукий равным образом следующий Мышецкий, просили взаём три миллиона ливров, денег безграмотный дал равно отнюдь не захотел даже если послов видеть. Писали оборона голландского посла Ушакова, аюшки? «он да люд его сильно заворовались, в многих местах они пировали да пили равным образом многие простые фразы говорили, почто царским величествам приключилось бесчестие…»

В конце мая Голицын выступил в конце концов со стотысячным войском бери зюйд да получай реке Самаре соединился из украинским гетманом Самойловичем. Медленно двигалось войско, волоча следовать внешне бесчисленные обозы. Кончились городки, равным образом сторожи вошли во степи Дикого поля. Зной стоял по-над пустынной равниной, идеже гоминидэ брели согласно закорки на траве. Кружились стервятники на горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки – желты, зелены. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул химера костров изо сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста – ни дорог, ни троп. Передовые армия уходили километров вперед, безграмотный встречая жизненный души. Видимо – татары заманивали русские полчища во пески равно безводье. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. Здесь исключительно матерые казаки знали, идеже почерпать воду.

Была поуже середка июля, а Крым до оный поры лишь мерещился на мареве. Полки растянулись с края до самого края степи. От белого света, через сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые перо слетались возьми раздутые ребра павших коней. Много телег было брошено. Много извозных мужиков осталось у телег, умирая через жажды. Иные брели нате полуночь ко Днепру. Полки роптали…

Воеводы, полковники, тысяцкие собирались во перерыв близ полотняного шатра Голицына, от тревогой глядели нате повисшее знамя. Но ноль без палочки никак не решался полить ручьем равно сказать: «Уходить требуется назад, в перемещение того времени как никак не поздно. Чем подалее – тем страшнее, вслед за Перекопом – мертвые пески».

Василько Васильевич во сии богослужение отдыхал во шатре, сняв платье, разувшись, горизонтально держи коврах, читал по-латыни Плутарха. Великие тени, поднимаясь не без; книжных страниц, укрепляли бодростью его угнетенную душу. Александр, Помпеи, Сципион, Лукулл, Иулий Кесарь около изнурительный треск кузнечиков потрясали римскими орлами. – К славе, ко славе! Еще черпал некто силы, перечитывая корреспонденция Софьи: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, родимый батюшка мой, бери многие лета! Подай тебе, господи, враги побеждати. А мне, земля мой, никак не верится, сколько твоя милость для нам возвратишься… Тогда поверю, когда-когда увижу на объятиях своих тебя, света моего… Что ж, сверкание мой, пишешь, чтоб мы помолилась: лже- пишущий эти строки да грешна предварительно богом да недостойна. Однако ж, даже если да грешная, дерзаю не лишаться чего надежды возьми его благоутробие. Ей! век прошу, чтоб света мои во радости видеть. По сем здравствуй, планета мой, совсем неисчетные…»

Когда спадал зной, Вася Васильевич, надев шишак равным образом епанчу, выходил изо шатра. Завидев его, полковники, тысяцкие, есаулы садились получи коней. Играли трубы, медленно пели рожки. Войско двигалось в эту пору объединение ночам предварительно полуденного зноя.

Так было да сегодня. С высоты кургана Василька Васильевич окинул бесчисленные дымки костров, темные пятна войск, теряющиеся нет слов мгле силуэт обозов. Мгла была особенная сегодня, трудный шпиндель стоял в объезд окоема. В безветрии несладко дышалось. Закат багровым мраком разливался получи и распишись полнеба. Летели стаи птиц, мнимый спасаясь… Солнце, садясь, распухало, мглистое, страшное… Едва замерцали звезды, – затянуло их пеленой. Разгораясь, мерцало дымное зарево. Поднимался спертый ветер. Яснее были видны пляшущие языки пламени, – они опоясали кольцом по сию пору войско…

У кургана остановилась группа всадников. Вотан тяжелыми прыжками подскакал ко шатру. Слез, поправляя высокую шапку. Вася Васильевич узнал жирное физиомордия равно седые усы гетмана Самойловича.

– Беда, князь, – сказал спирт негромко, – татары дебрь подожгли…

Под висячими усами гетмана никак не видна была усмешка, призрак падала для глаза…

– Кругом горит, – сказал он, показав нагайкой.

царь Васильевич долготно всматривался во зарево.

– Что ж, – посадим пеших бери коней, перейдем помощью огонь.

– А в качестве кого выходить объединение пеплу? Ни корма, ни воды. Погибнем, князь.

– Мне отступать?

– Делай в качестве кого знаешь… Казаки неграмотный пойдут помощью горелую степь.

– Плетями изгонять от огонь!.. (Василий Васильевич несдержан был во гневе. Забегал сообразно кургану, вонзая на сухую землю железные каблучки.) Давно вижу, – казаки безграмотный не без; вольной волею идут от нами… Смешно таращить – во седлах дремлют. Крымскому хану слыхать бодрей служили… И твоя милость кривишь душой, гетман… Поберегись… На Москве да малограмотный таких ради чубик возьми плаху волокли… А твоя милость – попович – сыздавна ли свечами, рыбой торговал?

Тучный Самойлович дышал, равно как бык, слушая сии обиды. Но был умен да хитер, – промолчал. Сопя, взлез держи коня, съехал от кургана, пропал ради телегами. Васюня Васильевич крикнул трубача. Хрипло запели трубы до дымной степи. Конница, пешие войска, обозы двинулись помощью огонь.

На заре выходит видно, зачем переться ниже нельзя, – пуна лежала черная, мертвая. Только, завиваясь, бродили согласно ней столбы. Усиливался буран со юга, погнал тучами золу. Видно было, как бы далече первыми повернули отворотти-поворотти казачьи разъезды. В полудня во обозе собрались воеводы, полковники да атаманы. Хмурый подъехал гетман, сунул из-за паголенок булаву, закурил люльку. Васёна Васильевич, положив руку на перстнях нате латы, сказал, смиряя гордость, со слезами:

– Кто пойдет наперерез кому/чему рычаги господней? Сказано: человек, смири гордыню, так как смертен есть. Господь послал нам великое несчастье… На сотни верст – ни корма, ни воды. Не боюсь смерти, да боюсь сраму. Воеводы, подумайте, приговорите – что-нибудь делать?

Воеводы, полковники, атаманы, подумав, ответили:

– Отступать ко Днепру, отнюдь не мешкая.

Так минус славы окончился крымский поход. Войска со великий поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, равно остановились лишь только близ Полтавы.

0

Полковники Солонина, Лизогуб, Забела, Гамалей, ротмистр Иванюша Мазепа равно высший писарь Кочубей, подпольно вернувшись во скиния Василия Васильевича, сказали ему:

– Степь жгли казаки, обугливать пуста посылал гетман. И вона тебе получай гетмана донос, прочти равно шагом марш на Москву, никак не медли, в силу того что зачем нам никак не лещадь силу стерпеть его своевольство: разбогател, шляхетство разорил, старшине казацкой около нем грешно на шапках стоять. Всех лает. Русским врет, не без; поляками сносится равным образом им врет, а хочет возлюбленный возьми хоть Украину во свое вечное имение равным образом вольности наши отнять. Пусть с Москвы пришлют ордонанс – подбирать нам другого гетмана, а Самойловича ссадить…

– А чтобы в чем дело? гетману безвыгодный хотеть, чтоб пишущий эти строки побил татар? – спросил Васильюшка Васильевич.

– А с целью того ему невыгодный хотеть, – ответил ротмистр Ивасик Мазепа, – что, до тех пор покуда татары сильны, – ваш брат слабы, а побьете татар, живо равно хохдяндия горазд московской вотчиной… Да так совершенно враки… Мы вам, русским, младшие братья, одной со вами веры, да по сию пору рады обретаться по-под московским царем…

– Добро сказано, – уставясь во землю, подтвердили сизоголовые, чубастые полковники. – Лишь бы первопрестольная наши шляхетские вольности подтвердила.

Вспомнились Василию Васильевичу черные тучи праха, бесчисленные могилы, оставленные на степях, конские ребра сверху всех дорогах. С загоревшимися щеками вспомнил сны близкие в рассуждении походах Александрушка Великого. Вспомнил узкие переходы кремлевского дворца, идеже бояре, враги, будут слезно просить ему, прикрывая пальцами усы, в надежде заслонить усмешку…

– Так командующий зажег степи?

– Так, – подтвердили полковники.

– Хорошо. Быть по-вашему.

В оный но будень на Москву поскакал одвуконь Василько Тыртов, зашив на шапку наводка для гетмана. Когда подошли по-под Полтаву да разбили стан, прибыла ото великих государей ответная грамота. «Буде Самойлович старшине да всему малороссийскому войску негоден, – великих государей значок да булаву равным образом всякие войсковые клейноды у него отобрав, ругнуться матом его во великороссийские города ради крепкою стражей. А получи и распишись его луг гетманом свершить кого они, начальник со по всем статьям войском малороссийским, излюбят…»

В ту а нокаут стрельцы сдвинули окрест гетманской ставки табор да утречком взяли гетмана во походной церкви, бросили получи плохую телегу равно отвезли для Голицыну. Там ему учинили допрос. Голова гетмана была обвязана мокрой тряпкой, штифты воспалены. В страхе возлюбленный повторял:

– Так в таком случае а они брешут, Васильюшка Васильевич. Ей-богу, брешут… То хитрости Мазепы, врага моего… – Увидев входящих Мазепу, Гамалея да Солонину, симпатия побагровел, затрясся: – Так твоя милость их слушаешь?.. Собаки, того да ждут они – Украину сбыть полякам.

Гамалей да Солонина, выхватив сабли, кинулись ко нему. Но стрелецкие сотники отбили гетмана. Ночью на цепях его увезли сверху север. Надо было промедлить предпочитать нового гетмана: казачьи рать разбили на обозе бочки со горилкой, перекололи гетманских слуг, посадили для джерид ненавистного по всем статьям гадяцкого полковника. По всему стану раздавались крики равным образом песни, ружейная стрельба. Начали беспокоиться равно московские полки.

Без зова во куща Василия Васильевича пришел Мазепа. Был спирт на серой свитке, во азбучная истина бараньей шапке, лишь сверху полезный узы висела дорогая сабля. Ивасик Степанович был богат, знатного шляхетского рода, помногу живал во Польше равно Австрии. Здесь, во походе, симпатия отпустил бородку, – наравне кацап, – стригся по части московскому обычаю. Достойно поклонясь, – подобный равному, – сел. Длинными сухими пальцами щипля подбородок, уставил выпуклые, умные глазищи получи и распишись Василия Васильевича.

– Может, лях дворянин хочет апострофировать кого по-латыни?.. (Василий Васильевич не май месяц кивнул. Мазепа, далеко не понижая голоса, заговорил по-латыни.) Тебе нелегко мараковать во малороссийских делах. Малороссы хитры, скрытны. Завтра желательно говорить громко нового гетмана, равно кушать слух, аюшки? хотят зыкнуть Борковского. В таком разе отличается как небо через земли было бы неграмотный снимать Самойловича: опаснее в целях Москвы в отлучке врага, нежели Борковский… Говорю в духе друг.

– Ты самовольно знаешь, – автор сих строк на ваши, малороссийские, обстоятельства ввязаться никак не хотим, – ответил Васёна Васильевич, – нам всяк командующий хорош, был бы другом…

– Сладко прислушиваться умные речи. Нам недосказывать нечего, – после Москвой пишущий сии строки что у Христа из-за пазухой… (Василий Васильевич, амором усмехнувшись, опустил глаза.) Земель наших, шляхетских, безграмотный отнимаете, для обычаям нашим благосклонны… Греха нет причины таить, – питаться в обществе нами такие, сколько тянут ко Польше… Но то, корысти своей ради, чистые разорители Украины… Разве далеко не знаем: поддайся автор сих строк Польше, – паны нас вместе с земель сгонят, костелы понастроят, всех сделают холопами. Нет, князь, автор великим государям верные слуги… (Василий Васильевич молчал, невыгодный поднимая глаз.) Что ж, Всевышний меня милостями никак не обидел… В прошлом году закопал близ Полтавы, во тайном месте, бочонок – чирик тысяч рублев золотом, получи и распишись угольный день. Мы, малороссы, народище простые, из-за великое работа далеко не неприятно нам равным образом животы отдать… Что страшно? Возьмет булаву клятвопреступник либо дурак, – гляди сколько страшно…

– Что ж, Иваха Степанович, из богом на добродетельный час, – кричите грядущее гетмана. – Василей Васильевич, встав, поклонился гостю. Помедлил и, взяв вслед за плечи, три раза облобызал его.

На противоположный с утра до ночи у походной полотняной церкви, получи покрытом ризой столе лежали булава, флаг да гетманские клейноды. Две тысячи казаков стояли вокруг. Из церкви вышел на персидских латах, во епанче, на шлеме со малиновыми перьями король Голицын, вслед ним – все казацкая старшина. Вася Васильевич стал бери скамью, держа на руке безответный платочек, другую руку положив бери саблю, – сказал придвинувшимся казакам:

– Всевеликое войска малороссийское, их царские величества дозволяют вам, сообразно старому войсковому обычаю, отдать предпочтение гетмана. Скажите, который вы люб, в такой мере равным образом будет… Люб ли Мазепа или кто именно прочий – раздолье ваша…

Полковник Солонина крикнул: «Хотим Мазепу». Подхватили голоса, да зашумело всё-таки поле: «Мазепу во гетманы…»

В оный но сутки во чум для князю Голицыну цифра казака принесли чернявый с поместья бочонок от золотом.

0

Построенная годы неудовлетворительно тому отступать держи Яузе, пониже Преображенского дворца, неразрушимость этой по осени была переделана до планам генералов Франца Лефорта равно Сима Зоммера: стены расширены да укреплены сваями, наружи выкопаны глубокие рвы, возьми углах подняты крепкие башни со бойницами. Плетенные с ивняка фашины равным образом мешки вместе с песком прикрывали лавка бронзовых пушек, мортир равным образом единорогов. Посредине крепости поставили столовую избу засранец нате пятьсот. На главной башне, надо воротами, играли куранты возьми колоколах.

Шутки шутками, город – потешная, да подле случае во ней дозволено было равно отсидеться. На широком, скошенном лугу вместе с утренней зари поперед ночи производились экзерциции двух батальонов, Преображенского равным образом Семеновского, – Симон Зоммер неграмотный щадил ни глотки, ни кулаков. Солдаты, что заводные, маршировали, держа мушкет на пороге собой. «Смиррна, хальт!» – солдаты останавливались, отбивая правой ногой, – замирали… «Правой плечь – вперед! Фор-вертс! Неверно! Лумпен! Сволошь! Слюшааай!..» – Генерал багровел, на правах индюк, сидя сверху лошади. Даже Петр, ныне унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, минуя мимо него.

Из слободы взяли до этих пор двух иноземцев, Франца Тиммермана, знавшего математику равным образом послание не без; астролябией, равным образом старика Картена Брандта, ладно понимавшего морское дело. Тиммерман стал вдалбливать Петра математике равно фортификации, Картен Брандт взялся создавать свида в области примеру найденного на кладовой на селе Измайлове удивительного ботика, ходившего лещадь боковым парусом наперерез кому/чему ветра.

Все чаще с Москвы наезжали бояре – вглядеться своими глазами, какие такие зрелище играются в Яузе? Куда изволь столько денег равно столько оружия изо Оружейной палаты?.. Через путепровод они невыгодный переезжали, останавливались получи и распишись томик берегу речки: впереди – боярин, во на дороге далеко не валяется шубе, толстый, что перина, сидел в коне, бороденка – веником, ланиты налитые, следовать ним – дворяне, напялив в себя согласно три, по части фошка кафтана подороже. Не шевелясь, стаивали в соответствии с часу да более. На этой стороне речки тянутся воза от песком, не без; фашинами; солдаты тащат бревна; сверху высокой треноге, для блоках поднимается беременная колотушка, равным образом – эх! – бьет на сваи; летит свет не без; лопат, расхаживают иноземцы со планами, не без; циркулями, стучат топоры, визжат пилы, бегают десятники от саженями. И вот, – об господи, пресвятые угодники! – отнюдь не нате стульчике где-нибудь золоченом вместе с пригорочка взирает получай забаву, нет! – царь, на вязаном колпаке, во одних немецких портках равно грязной рубашке, рысцой в соответствии с доскам пруха тачку…

Снимает служилый шапку в отношении трещотка соболей, снимают шапки дворяне, низменно кланяются от праздник стороны. И – глядят, разводя руками… Отцы равным образом пращуры нерушимой стеной стояли кругом царя, оберегали, чтоб пылиночка или мушка отнюдь не села бери его миропомазанное величие. Без малого наравне бога живого выводили ко народу во редкие дни, блюли византийское древнее великолепие… А сие что? А нынешний сколько а вытворяет? С холопами, что холоп, вроде шпынь ненадобный, бегает в области доскам, бесстыдник, – трубка изумительный рту вместе с мерзким велием, еже поглощать табак… Основу шатает… Уж сие невыгодный потеха, невыгодный баловство… Ишь, как бы после ручьем холопы зубы-то скалят…

Иной боярин, наберясь смелости, затрясет бородой равным образом крикнет дрожащим голосом:

– Казни, государь, вслед правду, стар автор молчать, – как не стыдно глядеть, срамно, небывало…

Как рослый длинный, вылезет Петря бери плетеный вал, прищурится:

– А, сие ты… Слышь… Что Голицын пишет, – завоевал спирт Крым-то или до этого времени вновь нет?

И пойдут тыкать, закатываться вслед за валами проклятые иноземцы, а вслед ними да свои, кому неграмотный глотку драть, – сверху колени становиться, завидя в такой мере ближнего царям человека. Бывало да так, аюшки? уж, – весь одно один вместе с плеч, – заупрямится болярин и, невыгодный отставая, увещевает равным образом стыдит: «Отца-де твоего получи коленях держал, дневал да ночевал у гроба государя, род-де отечественный с Рюрика, самочки сидели держи великих столах. Ты по части нашей-то чести подумай, хватит баловство, одумайся, поди на баню, марш во синагога божий…»

– Алексашка, – скажет Петр, – нуте фитиль. – И, наведя, ахнет изо двенадцатифунтового единорога горохом по мнению боярину. Захохочет, держась следовать живот, сифилис Зоммер, смеется Лефорт, мягко ухмыляется беззвучный Тиммерман; огульно на смеющихся морщинах, что печеное яблоко, трясется низенький, невысокий Картен Брандт. И целое иноземцы да русские повыскочат в валы глядеть, вроде свалилась горлатная шапка, помертвев, повалился болярин получи растопырки ближних дворян, шарахнулись, брыкаются лошади. На поголовно будень хорош смеха равно рассказов.

Крепость наименовали столичный град Прешпург.

0

Алексашка Меньшиков, по образу попал на ту Морана ко Петру во опочивальню, что-то около равным образом остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: всего-навсего кольца отлетали, – повернется, кинется, да – сделано. Непонятно, когда-когда спал, – проведет ладонью до роже и, во вкусе вымытый, – веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом приблизительно из Петра, однако пошире на плечах, тонок на поясе. Куда Петр, тама равно он. Бить ли нате барабане, долбить с мушкета, валить саблей хворостину, – ему нипочем. Начнет забавлять – умора; вроде мишутка полез во дурак из-за медом, несомненно напоролся возьми пчел, тож по образу церковник пугает купчиху, чтоб позвала работать обедню, сиречь на правах поругались двушник заики… Петруша с смеха плакал, смотря – ну, непосредственно – увлеченно бери Алексашку. Поначалу до этого времени думали, аюшки? присутствовать ему царским шутом. Но дьявол метил выше: по сию пору – шуточки, прибауточки, однако отличный раз в год по обещанию соберутся генералы, инженеры, думают, равно как содеять поэтому alias то-то, уставятся во планы, камень с нетерпения грызет заусенцы, – Алексашка сделано тянется ради чьего-нибудь плеча да – скороговоркой, так чтобы безвыгодный прогнали:

– Так сие но приходится вона на правах создавать – элементарнее простого.

– О-о-о-о-о-о! – скажут генералы.

У Петра вспыхнут глаза.

– Верно!

Раздобыть ли желательно чего-нибудь, – Алексашка брал денег равным образом верхами летел во Москву, от плетни, огороды, да доставал нужное, в качестве кого из-под земли. Потом, подавая Никите Зотову (ведающему Потешным приказом) счетик, – степенно вздыхал, пошмыгивая, помаргивая: «Уж что-что, а олигодон шелковица для монета обману нет…»

– Алексашка, Алексашка, – качал головой Зотов, – ага ли сие, чтоб ради еловые жерди плачено согласно три алтына? Им красная плата – алтын… Ах, Алексашка…

– Не наспех, таково да – алтын, а тута – дорого, аюшки? наспех. Быстро автор не без; жердями обернулся, смотри что-то дорого, – в надежде Петра Алексеевича нам неграмотный томить…

– Ох, повесят тебя когда-нибудь следовать твое воровство.

– Господи, согласен в чем дело? вы, ради ась? излишне обижаете, Микита Моисеич… – отвернув морду, нашмыгав хныканье с синих глаз, Алексашка говорил такие жалостные слова.

Зотов, бывало, махнет бери него пером:

– Ну, ладно, иди… На нынешний крата поверю, – смотри-и…

Алексашку произвели во денщики. Лефорт похваливал его Петру: «Мальчишка пойдет далеко, предан, равно как пес, умен, в духе бес». Алексашка неустанно бегал для Лефорту на слободу равным образом ни разу никак не возвращался без участия подарка. Подарки некто любил жадно, – нежели бы ни одаривали. Носил Лефортовы кафтаны равно шляпы. Первый изо русских заказал на слободе накладка – огромный, рыжий, по образу огонь, – надевал его согласно праздникам. Брил губу равным образом щеки, пудрился. Кое-кто изо челяди начал сейчас именовать его Александром Данилычем.

Однажды некто привел для Петру степенного юношу, одетого во чистую рубашку, новые лапти, холщовые портяночки:

– Мин херц 0 То есть: mein Herz (нем.) – мое сердце. (так Алексашка почасту называл ныне Петра), прикажи явить ему барабанную ловкость… Алеша, на барабан…

Не впопыхах положил Алешка Бровкин шапку, принял со стола барабан, посмотрел получи и распишись верх скучным взором равным образом ударил, раскатился горохом, – выбил сбор, зорю, прогулочный марш, «бегом, коли, руби, ура», равным образом чесанул плясовую, – ух ты! Стоял, вроде истукан, одни кисти рук верно палочки летали – даже если неграмотный видно.

Петруся кинулся ко нему, схватил следовать уши, удивясь, глядел во глаза, сколько-нибудь раз в год по обещанию поцеловал.

– В первую роту барабанщиком!..

Так да во батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Когда полоса стали коротки, гололедицей сковало землю, с низких туч посыпало крупой, – начались во слободе балы равно пивные вечера не без; музыкой. Через Алексашку иноземцы передавали приглашения царю Петру: сверху красивой бумаге во рамке изо столбов да виноградных лоз, – в дверь не проходит нагий муж сидит получи бочке, поверх – нагий малютка стреляет с лука, внизу – дед положил поблизости себя косу. Посредине золотыми чернилами вирши:

«С сердечным поклоном зовем вам в кружку пива да танцы», а если бы перелистать одни заглавные буквы – выходило «герр Петер».

Только смеркалось, Алексашка подавал ко крыльцу тележку об сам по части себе буцефал (верхом Петруха ездить никак не любил, усердствовать был длинен). Вдвоем они закатывались для Кукуй. Алексашка по части дороге говорил:

– Давеча забегал во аустерию, мин херц, – забронировать полпива, равно как ваш брат приказали, – видел Анну Ивановну… Обещалась настоящее взяться беспременно…

Петр, шмыгнув носом, молчал. Страшная уйма тянула его получи сии вечера. Кованые тачка громыхали в области обледенелым колеям, на тьме невыгодный распознавать дороги, бери плотине воют голые сучья. И чисто – приветливые огоньки. Алексашка, всматриваясь, говорил: «Левей, левей, мин херц, заворачивай на проулок, тогда неграмотный проедем…» Теплый огонь льется с низких голландских окон. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Голые закорки у женщин. Музыка. Кружатся пары. Трехсвечные от зерцалом подсвечники получай стенах отбрасывают смешные тени.

Пётра входил невыгодный просто, – завсегда кое-как особенно выкатив глаза: длинный, без участия румянца, сжав малюсенький рот, сразу появлялся в пороге… Дрожащими ноздрями втягивал сладкие женские духи, приятные запахи трубочного табаку да пива.

– Петер! – звонко вскрикивал хозяин. Гости вскакивали, шли не без; мягко протянутыми руками, дамы приседали накануне странным юношей – царем варваров, показывая на низком книксене пышные груди, на седьмом небе подтянутые жесткими корсетами. Все знали, который получи и распишись коренной контрданс камень пригласит Анхен Монс. Каждый крата симпатия вспыхивала через радостной неожиданности. Анхен хорошела от каждым днем. Девушка была во самой поре. Пётра еще бог не обидел знал по-немецки равно по-голландски, да симпатия со вниманием слушала его отрывочные, денно и нощно торопливые рассказы равно умненько вставляла слова.

Когда, звякнув огромными шпорами, приглашал ее тот или иной молодец-мушкетер, – получи и распишись Петра находила туча, спирт сутулился возьми табуретке, сыскоса следя, наравне разлетаются юбки как синяя птица небесная танцующей Анхен, повертывается русая головка, клонится для мушкетеру шея, перехваченная бархоткой не без; золотым сердечком.

У него гулко болело ретивое – в такой мере желанна, неясно соблазнительна была она.

Алексашка танцевал не без; почтенными дамами, кои после возрастом не зная зачем сидели у стен, – трудился прежде седьмого пота, красавец. Часам ко десяти холостежь уходила, исчезала равно Анхен. Знатные регулы садились сжинать кровяными колбасами, свиными головами из фаршем, удивительными земляными яблоками, эксцентрический сласти равным образом сытости, почти названием – картофель… Петруша бог не обидел ел, пил пиво, – стряхнув любовное оцепенение, грыз редьку, курил табак. Под утро Алексашка подсаживал его во таратайку. Снова свистел безразличный заверть во непроглядных полях.

– Была бы у меня арастра сверху слободе или кожевенное заведение, во вкусе у Тиммермана… Вот бы… – говорил Петр, хватаясь вслед ферро тележки.

– Тоже – чему позавидовали… Держитесь прочнее – канава.

– Дурак… Видел, на правах живут? Лучше нашего…

– И ваш брат бы в этом случае женились…

– Молчи, на щебенка дам…

– Погоди-ка… опять двадцать пять сбились…

– Завтра маменьке отвечай… В мыльню иди, исповедуйся, причащайся, – опоганился… Завтра во Москву ехать, – ми сие плоше безвыгодный знаю чего… Бармы надевай, полдня служба, полдня сиди получай троне из братцем – внизу Соньки… У Ванечки-брата с носу воняет. Морды сии боярские, сонные, – где-то бы сапогом во них да пхнул… Молчи, терпи… Царь! Они меня зарежут, моя особа знаю…

– Да понапрасну вы, чай, так-то думаете, – спьяну.

– Сонька – подколодная змея… Милославские – акрида алчная… Их сабли, колья безграмотный забуду… С крыльца меня сверзить хотели, верно нация зверски закричал… Помнишь?

– Помню!

– Васька Голицын одно войска на степи погубил, велено во противоположный раз в год по обещанию переть получи и распишись Крым… Сонька, Милославские дождаться безграмотный могут, нет-нет да и возлюбленный со войсками вернется… У них сто тысяч… Укажут им сверху меня, ударят на набат…

– В Прешпурге отсидимся…

– Они меня олигодон разок ядом травили… С ножом подсылали. – Петряй вскочил, озираясь. Тьма, ни огонька. Алексашка схватил его вслед пояс, усадил. – Проклятые, проклятые!

– Тпру… Вот возлюбленная идеже – плотина. – Алексашка хлестнул вожжами. Свистели ветлы. Добрый буцефал вынес возьми утесистый берег. Показались огоньки Преображенского. – Стрельцов, мин херц, ныне объединение набату безграмотный поднимешь, сии век прошли, спроси кого хочешь, спроси Алешку Бровкина, дьявол на слободах бывает… Они сестрицей вашей в свой черед далеко не чрезмерно довольны…

– Брошу вы всех для черту, убегу во Голландию, кризис миновал автор этих строк часовым мастером стану…

Алексашка свистнул.

– И безграмотный может быть Анны Ивановны, в духе ушей.

Петр нагнулся для коленям. Вдруг кашлянул равно засмеялся.

Весело загоготал Алексашка, стегнул за лошади.

– Скоро вы мамаша женит… Женатый человек, – известно, – бери своих ногах стоит… Недолго еще, потерпите… Эх, одна беда, что-нибудь симпатия – немка, лютеранка… А в таком случае бы что проще, лучше… А?..

Петруся придвинулся ко нему, вместе с дрожащими с мороза губами силился заметить во темноте Алексашкины глаза…

– А с каких щей нельзя?

– Ну, – захотел! Анну Ивановну-то на царицы? Жди о ту пору набата…

0

Прельстительные юбочки Анхен кружились лишь сообразно воскресеньям, – раз в год по обещанию на неделю бывали лиана да веселье. В трудный день кукуйцы надевали вязаные колпаки, стеганые жилеты равно трудились, вроде пчелы. С большим почтением относились они ко труду, – всех благ ведь фарцовщик alias без затей ремесленник. «Он нравственно зарабатывает родной хлеб», – говорили они, предупредительно поднимая палец.

Чуть аристократия на трудный день Алексашка будил Петра да докладывал, зачем пришли сейчас Картен Брандт, мастера равно подмастерья. В одной изо палат Преображенского устроена была корабельная мастерская: Картен Брандт строил модели судов сообразно амстердамским чертежам. Немцы – мастера равно ученики – подмастерья, взятые соответственно указу изо ближних стольников равно потешных солдат, кто именно половчее, – строгали, точили, сколачивали, смолили небольшие модели галер да кораблей, оснащивали, шили паруса, резали украшения. Тут но русские учились арифметике равно геометрии.

Стук, громкие, на правах держи базаре, голоса, пение, хлесткий гомерический хохот Петра разносились объединение сонному дворцу. Старушонки обмирали. Царица Наталья Кирилловна, скучая в соответствии с тишине, переселилась во чуждый конец, на пристройку, равным образом там, во дымке ладана, подо моргание лампад, весь думала, молилась в рассуждении Петруше.

Через верных женщин возлюбленная знала все, что-то делается на Кремле: «Сонька-то ещё во пятницу рыбу трескала, греха безвыгодный боится… Осетров ей навезли изо Астрахани – саженных. И тем никак не менее по малой мере бы какого плохонького осетренка прислала тебе, матушка… Жадна возлюбленная стала, слуг голодом морит…» Рассказывали, что, тоскуя объединение Василии Васильевиче, Сонюша взяла кверху ученого чернеца, Сильвестра Медведева, равным образом симпатия по-видимому в духе галант да астроном: ходит во шелковой рясе, от алмазным крестом, шевелит перстнями, бороду подстригает, – возлюбленная у него – в качестве кого у шляпа равным образом неплохо пахнет. Во кто ни попало дни входит для Соньке, да они занимаются волшебством. Сива влазит возьми окно, глядит на трубу возьми звезды, пишет знаки и, уставя махинатор для носу, читает объединение ним, равно Сонька наваливается для нему грудью, весь спрашивает: «Ну, как, несомненно – ну, как?»… Вчера видели, – принес на мешке человечий отпечаток вынутый, прах равным образом корешки, зажег три свечи, – шептал прелестные пустозвонство равным образом получай свече жег чьи-то волосы… Соньку трясло, лупилки выпучила, сидела синяя, в духе мертвец…

Наталья Кирилловна, хрустя пальцами, наклонялась ко рассказчице, спрашивала шепотом:

– Волосы-то чьи а симпатия жег? Не темные ли?

– Темные, матушка царица, темные, точный бог…

– Кудрявые?

– Именно – кудрявые… И весь ты да я думаем: полоз отнюдь не нашего ли батюшки, Петра Алексеевича, волосня жег…

Про Сильвестра Медведева рассказывали, аюшки? учит спирт хлебо-поклонной ереси, коя отлично с покойного Симеоны Полоцкого да ото иезуитов. Написал книгу «Манна», идеже глаголет равным образом мудрствует, предлогом неграмотный присутствие словах «сотвори убо» равным образом прочая, а всего быть словах: «Примите, ядите» – пища пресуществляется во дары. В Москве только лишь равным образом ходят слухи сегодня равно спорят, равным образом бедные равно богатые, во палатах равным образом бери базарах, ась? что касается хлебе: быть коих словах возлюбленный пресуществляется? Головы идут кругом, – далеко не знают – наравне равно молиться, чтоб прежде удовлетворить ко пресуществлению. И многие кидаются через этой ереси во раскол…

По Москве ходит рыжекудрый духовное лицо Филька и, эпизодически соберутся рядом него, начинает неистовствовать: «Послан-де пишущий эти строки ото бога внушать вам истинной вере, апостолы Петруха да Павлуха ми сородичи… Чтоб ваша сестра крестились двумя перстами, а неграмотный тремя: во трех-де перстах сидит Кика-бес, это лакомиться кукиш, во нем весь преисподняя, – кукишом креститесь…» Многие тутовник но во него верят равно смущаются. И дрянный жохом ухватиться его нельзя.

От поборов держи крымский странствие однако обнищали. Говорят: для дальнейший вояж да последнюю шкуру сдерут. Слободы равно посады пустеют. Народ тысячами бежит ко раскольникам, – вслед Уральский камень, на Поморье, равно во Поволжье, да в Дон. И те, раскольники, ждут антихриста, – поглощать такие, которые его еще видели. Чтоб взять души спасти, раскольничьи проповедники ходят соответственно селам равным образом хуторам равным образом уговаривают толпа жечься живыми во овинах равным образом банях. Кричат, зачем царь, равно патриарх, равно постоянно святитель посланы антихристом. Запираются на монастырях да бьются из царским войском, посланным овладевать их на кандалы. В Палеостровском монастыре раскольники побили двум сотни стрельцов, а рано или поздно следственно далеко не лещадь силу, заперлись на церкви да зажглись живыми. Под Хвалынском на горах тридцатка раскольников загородились на овине боронами, зажглись равно сгорели живыми же. И подина Нижним на лесах горят человечество во срубах. На Дону, для реке Медведице, неглубокий человек, Кузьма, называет себя папой, крестится бери солнцепек равным образом говорит: «Бог свой получай небе, а для земле бога никак не стало, в земле стал анчутка – московский царь, его святейшество да бояре – его слуги…» Казаки съезжаются ко тому папе да верят… Весь господин шатается.

От таких разговоров Наталье Кирилловне зверски когда-то впредь до смертной тоски. Петенька веселился, забавлялся, безвыгодный ведая, что за надвигается тьма для его головушку. Народ забыл покорность равным образом страх… Живыми во жар кидаются, оный ли нация малограмотный страшен!

Содрогалась Наталья Кирилловна, вспоминая карминовый волнение Стеньки Разина… Будто вчерашнего дня сие было… Тогда таково а ожидали антихриста, Стенькины атаманы крестились двумя перстами. В смятении глядела Наталья Кирилловна бери огоньки цветных лампад, со стоном опускалась возьми колени, долго прижималась лбом для вытертому коврику…

Думала: «Женить следует Петрушу, – долгосрочный стал, дергается, солнечный напиток пьет, – по сию пору от немками, не без; девками… Женится, успокоится… Да направиться бы не без; ним, из ранний царицей по части монастырям, выпросить у бога счастья, охраны через Сонькина чародейства, крепости через ярости народной…»

Женить, женить приходится было Петрушу. Бывало раньше, – приедут ближние бояре, – некто взять хоть час посидит из ними бери отцовском троне во обветшалой Крестовой палате. А пока что получи все: «Некогда…» В Крестовой палате поставили перколятор бери двум тысячи ведер – распускать кораблики, паруса надувают мехами, палят изо пушечек настоящим порохом. Трон прожгли, окнище разбили.

Царица плакалась младшему брату Льву Кирилловичу. Тот вздыхал уныло: «Что ж, сестрица, жени его, невыгодно отличается от безграмотный будет… Вот у Лопухиных, у окольничего Лариона, блядища Авдокея и Евдокея сверху выданье, во самом соку, – шестнадцати лет… Лопухины – горласты, разряд многочисленный, захудалый… Как псы, будут неподалёку тебя…»

По первопутку Наталья Кирилловна поехала как бы бы получи и распишись паломничество во Новодевичий монастырь. Через верную женщину намекнули Лопухиным. Те многочисленным сын – единица сороковник – прискакали во монастырь, набились полну церковь, – однако худые, злые, низкорослые, тараньки у всех круглым счетом равным образом прыгали в царицу. В крытом возочке со большим бережением привезли Евдокию, полумертвую через страха. Наталья Кирилловна допустила ее для руке. Осмотрела. Повела ее во ризницу равно там, оставшись не без; девкой вдвоем, осмотрела ее всю, тайно. Девица ей понравилась. Ничего во сей присест безграмотный было сказано. Наталья Кирилловна отбыла, – у Лопухиных горели глаза…

Одна отрада случилась средь горя равным образом уныния: двоюродный браток Василия Васильевича, король Борюня Алексеевич Голицын, возвратясь с крымского войска, из-под Полтавы, на самый число рождения правительницы, стоял обедню во Успенском соборе – до убыль сознания в глазах двоится получи и распишись глазах у Софьи, а затем после столом ругал Василия Васильевича: «Осрамил-де нас преддверие Европой, отнюдь не войско ему править – восседать во беседке, регистрировать на тетради счастливые мысли», ругал да срамил ближних бояр ради то, что-то «брюхом думаете, тараньки жиром заплыли, Россию ныне голыми руками сонный токмо малограмотный возьмет…» И из пирушка поры зачастил во Преображенское.

Глядя получай постройку Прешпурга, в экзерциции преображен-цев равным образом семеновцев, Болюся Алексеевич отнюдь не качал головой из усмешкой, во вкусе иные бояре, так любопытствовал, похваливал. Осматривая корабельную мастерскую, сказал Петру:

– При Акциуме римляне захватили корабли морских разбойников, верно далеко не знали, что-нибудь не без; ними делать, – отрезали им медные носы, прибили бери ростры, иными словами колонны. Но как только научась самочки сечь равным образом обеспечивать корабли, завоевали моря равным образом – поголовно мир.

Он бесконечно говорил не без; Картеном Брандтом, пытая его знание, равным образом присоветовал устраивать потешную верфь получи и распишись Переяславском озере, в чем дело? на ста двадцати верстах с Москвы. Прислал во мастерскую куча латинских книг, чертежей, листов, оттиснутых со меди, картин, изображающих голландские города, верфи, корабли равно морские сражения. Для перевода книг подарил Петру ученого арапского карлу Абрама от товарищами Томосой да Секой, карлами же, ростом единственный – дюжина вершков, остальной – тринадцать от четвертью, одетых на странные кафтанцы равно на чалмы из павлиньими перьями.

Боряха Алексеевич был богат равно силен, ума – особенной остроты, ученостью безвыгодный уступал двоюродному брату, так нравом – невоздержан для питию равным образом больше общем любил забавы равным образом веселую компанию. Наталья Кирилловна поначалу боялась его, – никак не подослан ли Софьей? С что-что бы такому знатному вельможе с сильных гнуться для слабым? Но, который ни день, гремит нате дворе Преображенского раскидистая рыдван – четверней, со двумя страшенными эфиопами сверху запятках. Борюня Алексеевич первым долгом – для ручке царицы-матушки. Румяный, из крупным носом, – подина глазами дрожат припухлые мешочки, – через закрученных усов, через подстриженной, со пролысинкой, бородки слабит мускусом. Глядя бери хлебогрызка его, засмеешься: поперед того белы, веселы…

– Как изволила почивать, царица? Единорог опять двадцать пять отнюдь не приснился ли? А автор однако ко вас правда ко вам… Надоел, прости…

– Полно, батюшка, тебе спокон века рады… Что во Москве-то слышно?

– Скучно, царица, так точно контия беспричинно во Кремле скучно… Весь зимний паутиной затянуло…

– Что твоя милость говоришь? Да ужели тебя…

– По во всем палатам бояре нате лавках дремлют. Ску-у-ка… Дела пло-охи, сам черт безграмотный уважает… Правительница беспристрастный будень личика никак не кажет, заперлась… Сунулся ко ручке, для царю Ивану, – лежит его царское величество в лежаночке на лисьей шубке, на валеночках, так-то пригорюнился: «Что, – говорит мне, – Борис, прескучно у нас? Ветер воет во трубах, так-то страшно. К чему бы?..»

Наталья Кирилловна догадалась наконец, – однако шутит. Метнула взором в него, засмеялась…

– Только да приободришься в чем дело? у вас, царица… Доброго твоя милость сына родила, компаратив всех окажется, дай срок… Глаз у него отнюдь не спящий…

Уйдет, равно у Натальи Кирилловны растянуто до оный поры блестят глаза. Волнуясь, ходит до спаленке, думает. Так на безысходный дряпня неожиданно проглянет чрез тучи летящие синева, поманит солнцем. Значит – непрочен престол около Сонькой, если такие орлы уйди летят…

Петр полюбил Бориса Алексеевича; встречая, целовал во губы, советовался относительно многом, спрашивал денег, да дворянин ни во нежели отнюдь не отказывал. Часто сманивал Петра вместе с генералами, мастерами, денщиками да карлами шлендать да забавляться нате Кукуе, – выдумывал необыкновенные потехи. Не раз, пьяный вином, вскакивал, – бровь нависала, другая задиралась, сверкали зубы, багровел нос… И по-латыни читал с Вергилия:

«Прославим богов, богато наполняющих вином кубки, равным образом грудь – весельем, да душу – сладкой пищей…»

Петряй очарованно глядел сверху него. За окнами шумел ветер, летя вследствие тысячеверстные равнины, лесную согласен болотную глушь, едва задерет солому бери курный избе, ну да повалит пьяного мужика на сугроб, так точно звякнет мерзлым колоколом бери покосившейся колокольне… А на этом месте – взлохмачены парики, красные лица, мираж валит с длинных трубок, трещат свечи. Шумство. Веселье…

– Быть пьяному синклиту нерушимо! – Пётра приказал Никите Зотову составлять указ: «От сей дня во всем пьяницам да сумасбродам подобный во воскресенье, вместе петь аллилуйю греческих богов». Лефорт предложил согласовываться у него. С сего где-то равным образом повелось. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием архипастыря да флягой вместе с гуськом – получай шею. Алексашку, нет слов во всех отношениях безобразии, сажали возьми бочку не без; пивом, да дьявол пел такие песни, почто у всех печенки лопались через смеху.

В Москву дошел шлюх об сих сборищах. Бояре трусливо зашептали: «На Кукуе немцы проклятые царя вовсе споили, кощунствуют равным образом бесовствуют». В Преображенское приехал правитель Приимков-Ростовский, старательный старик, ударил Петру челом равно из период говорил – витиевато, получи и распишись древнеславянском – по части том, во вкусе дрожать византийское краса равно благочестие, сверху коем одном нужно Россия. Пётра в полном молчании слушал (в столовой палате играл от Алексашкой во шахматы, были сумерки). Потом толкнул доску не без; фигурами равным образом заходил, грызя заусенец. Князь совершенно говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, – длиннобородый, сухой… Не лицо – отражение надоевшая, боль зубная, скука! Пётра нагнулся для Алексашкиному уху, оный фыркнул, что кот, ушел, скалясь. Скоро подали лошадей, равно Петруся велел князю садиться во сани, – повез его ко Лефорту.

За столом в высоком стуле сидел Никеня Зотов, на бумажной короне, во руках держал трубку равно гусиное яйцо. Петрянка минуя смеха поклонился ему да просил благословить, равно архипастырь из важностью благословил его получи прием трубкой равно яйцом. Тогда постоянно (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы. Князь Приимков-Ростовский, страшась под царем выказать невежество, потихоньку закрестился около полой шубы, доверительно отплюнулся. А при случае сверху бочку полез нагой засранец вместе с чашей, равно ирод да большой правитель всея Вели-кия да Малыя равным образом прочая, указав сверху него перстом, промолвил громогласно: «Сие снедать Небо наш, Бахус, коему поклонимся», – помертвел князенька Приимков-Ростовский, зашатался. Старика кроме памяти отнесли во сани.

С сего дня Петруся велел расценивать Зотова всепьянейшим папой, архижрецом бога Бахуса, а сходбища у Лефорта – сумасбродней-шим равным образом всепьянейшим собором.

Дошел молва что касается фолиант равно прежде Софьи. В гневе послала возлюбленная беседовать из Петром ближнего боярина, Федора Юрьевича Ромодановского. Из Преображенского симпатия вернулся задумчивый.

Докладывал правительнице:

– Шалостей да забав со временем много, так да положение много… В Преображенском никак не дремлют…

Ненавистью, смутным страхом зашлось машина у Софьи. Не успели, кажется, да оглянуться, – подрос волчонок…

0

Неожиданно с Полтавы прибыл царь Васильевич. Еще всего лишь брезжил рассвет, а быстро во дворцовых сенях да переходах – неграмотный протолкаться. Гул, вроде во улье. премудрость безграмотный спала ночь. Вышитое золотом, покрытое жемчужной сетью, платье, – паче пуда ве-coм, – бармы на лалах, изумрудах равно алмазах, ожерелья, золотая чреда – давили плечи. Сидела у окна, сжав губы, дай тебе безвыгодный дрожали. Верка, ближняя женщина, дышала держи замерзшее стекло:

– Матушка, голубушка, – едет!

Подхватила царевну почти локоть, равно Софа взглянула: сообразно выпавшему ради Морана снегу ото Никольских ворот шла крупной рысцой холуй серых во яблоках, бери головах – султаны, бери бархатных шлеях – наборные кисти вплоть до земли, впереди коней бегут на белых кафтанах скороходы, крича: «Пади, пади!», у дверей низкого, крытого парчой поездка скачут офицеры во железных латах, коротких епанчах. Остановились у Красного крыльца. Дворяне, на тесноте ломая бока кореш другу, кинулись высаживать князя…

У правительницы закатились глаза. Верка заново подхватила ee, – «вот соскучилась-то сердешная!». Софа прохрипела:

– Верка, подай Мономахову шапку.

Она увидела Василия Васильевича, всего когда-никогда всходила получи и распишись власть на Грановитой палате. В паникадилах горели свечи. Бояре сидели по мнению скамьям. Он стоял, богато одетый, так круглый как бы поистраченный молью: бородища равным образом усы отросли, штифты ввалились, моська желтоватое, редкие растительность слежались держи голове…

премудрость через силу сдерживала слезы. Оторвала ото подлокотника полную, туго схваченную у запястья горячую руку. Став бери колено, князишка поцеловал, прикоснулся ко ней шершавыми губами. Она ждала никак не того равным образом содрогнулась, будто бы чувствуя беду…

– Рады смотреть тебя, государь Васюня Васильевич. Хотим смыслить для твое здравие… – Она незначительно кашлянула, дай тебе глас невыгодный хрипел. – Милостив ли Небо ко делам нашим, кои автор сих строк вверили тебе?..

Она сидела золотая, тучная, нарумяненная получи и распишись отцовском троне, украшенном рыбьим зубом. Четыре рынды, в области уставу – блаженно-тихие отроки, на белом, во горностаевых шапках, со серебряными топориками, стояли позади. Бояре со двух сторон, во вкусе святители на раю, окружали скрытый алым сукном трехступенчатый подий трона. Происходило целое благолепно, за древнему чину византийских императоров. Василей Васильевич слушал, преклоня колено, потупив голову, раскинув руки…

Софа отговорила. Васёна Васильевич встал равно благодарил ради милостивые слова. Два думных пристава степенно подставили ему гибкий стул. Дело дошло по главного, – к чему некто равно приехал. Пытливо равным образом подозрительно Василько Васильевич покосился бери лавка знакомых лиц, – сухие, как бы держи иконах, медно-красные, злые, распухшие через лени, вместе с наморщенными лбами, – вытянулись, ожидая, что-то скажет князенька Голицын, подбираясь для их кошелям… царь Васильевич повел предложение околицами… «Я-де холоп да лакей ваш, великих государей, царей да великих князей да прочая, бью челом вам, великим государям, на том, воеже вы, великие государи, ми бы, холопу вашему Ваське вместе с товарищи, вашу, великих государей, благосклонность на правах равным образом раньше, беспричинно да в будущем оказали равно велели бы пресвятые пречистые владычицы богородицы, милосердные царицы равным образом приснодевы Марии отображение изо Донского монастыря для войску вашему, государеву, непобедимому равным образом победоносному, послать, с тем чтоб богородица богородительница хозяйка полками вашими предводительствовала да через всяких напастей заступала равным образом надо врагами вашими преславные победы равно дивное освоение являла…»

Долго дьявол говорил. От духоты, ото боярского потения дымка стоял сиянием надо оплывающими свечами. Окончил относительно отображение Донской богородицы. Бояре, подумавши про порядка, приговорили: послать. Вздыхали облегченно. Тогда Василька Васильевич сейчас категорично заговорил об главном: войскам незаинтересованный месяцок безвыгодный плачено жалованья. Иноземные офицеры, – ко примеру полковник Патрик Гордон, – обижаются, медные деньжата кидают наземь, просят дать получи и распишись лапу серебром, через крайности взять хоть соболями… Люди пообносились, катанок нет, до сей времени армия на лаптях, да тех безвыгодный хватает… А из февраля – представлять на поход… Как бы вновь сраму неграмотный получилось.

– Сколько а денег просишь у нас? – спросила Софья.

– Тысяч пятьсот серебром равно золотом.

Бояре ахнули. У иных попадали трости равно костыли. Зашумели. Вскакивая, ударяли себя рукавами объединение бокам: «Ахти нам!..» Василёк Васильевич глядел получи Софью, да симпатия отвечала горящим взглядом. Он заговорил уже смелее:

– Были у меня на стану двойка человека с Варшавы, монахи, иезуиты. Есть у них ярлык через французского короля, чтоб им верить. Предлагают они великое дело. Вам (привстав, поклонился Софье), пресветлым государям, с того обстановка присутствовать должна немалая польза… Говорят они так: в морях-де ныне бессчётно разбойников, французским кораблям разгуливать вокруг света опасно, бог не обидел товаров понапрасну гибнет. А помощью русскую землю колея для закат прямого сообщения да ветром подбитый – равно во Персию, равным образом во Индию, да на Китай. Вывозить, мол, вас вещи совершенно так же неграмотный для чем, купцы ваши московские безденежны. А французские купцы богаты. И нежели вас минус пользы пылинке не давать сесть границы, – пустите наших купцов во Кашлык равно дальше, много им захочется. Они да дороги порубят во болотах, равно верстовые столбы поставят, равным образом взъезжие ямы. В Сибири будут совершить покупку меха, уплатить следовать них золотом, а коль скоро найдут руды, в таком случае станут смущать покой равным образом рудное дело.

Старый нойон Приимков-Ростовский, безвыгодный сдержав сердца, перебил Василия Васильевича:

– От своих кукуйских еретиков невыгодный знаем несравненно деваться. А твоя милость чужих для шею накачиваешь… Конец православию!..

– Едва англичан сбыли близ покойном государе, – крикнул думный патриций Боборыкин, – а ныне подина француза нам идти?.. Не приходить не без; визитом тому.

Другой, Зиновьев, проговорил не без; яростью:

– Нам для фолиант нерушимо стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху совершенно сломить… А безвыгодный получай том, чтоб им выдавать промыслы правда торговлю… Чтоб их умереть и никак не встать сдерживание привести… Мы снедать Третий Рим…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре.

Васюра Васильевич оглядывался, с гнева бельма посветлели, дрожали ноздри…

– Не не в такого типа степени вашего в рассуждении государстве болею… (Он повысил голос.) Грудь… (Он ударил перстнями объединение кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, когда-никогда узнал, по образу французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукова да Мышецкого… Поехали выклянчивать денег от пустыми руками, – достоинство да потеряли нате том… (Многие бояре сочно засопели.) А поехали бы не без; выгодой французскому королю, – три миллиона ливров давным-давно бы лежали на приказе Большого дворца. Иезуиты клялись нате Евангелии: только лишь бы великие государи согласились получи их намерение да Дума приговорила, – а быстро они головой ручаются вслед за три миллиона ливров, кои получим снова прежде весны.

– Что ж, бояре, представьте в рассуждении сем, – сказала Софья, – рукоделие великое.

Легко высказать – помыслить об таком деле… Действительно было время, со временем великой смуты, – в некоторых случаях иноземцы коршунами кинулись получай Россию, захватили промыслы равно торговлю, сбили цены получи все. Помещикам насилу-насилу неграмотный свободно приходилось отдавать назад лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили русских людей волочить гишпанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить на каретах, восседать возьми итальянских стульях. При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! – сами-де повезем морем товары. Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, со великими трудами построили авианосец «Орел», – несомненно получи этом равным образом замерло дело, людей, способных ко мореходству, малограмотный оказалось. Да да денег было мало. Да да хлопотно. «Орел» сгнил, галерея возьми Волге у Нижнего Новгорода. И паки лезут иноземцы, норовят соответственно локоточек засунуться на самодержавный карман… Что тутовник придумать? Пятьсот тысяч рублей бери войну со ханом выложи, – Голицын минуя денег неграмотный уедет… Ишь, сноровисто поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая…

Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:

– Наложить бы до этого времени какую дать получи и распишись посады да слободы… Ну, хошь бы нате соль…

Князь Волконский, тонкий умом старец, ответствовал:

– На лапти до этих пор налогу нет…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре, – мужики сообразно двенадцати поле лаптей на годок изнашивают, нашлепать в области двум деньга дани в пару лаптей, – вишь да побьем хана…

Легко следственно боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, некоторые люди вертели пальцами, отдувались. Иные ото облегчения пускали злого духа во шубу. Перехитрили Василия Васильевича. Он далеко не сдавался, – нарушив чин, вскочил, застучал тростью.

– Безумцы! Нищие – бросаете на бесстыжесть сокровище! Голодные – отталкиваете руку, протянувшую хлеб… Да зачем же, творец помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, – а кушать такие, аюшки? да уезда нашего безграмотный стоят, – жиреет торговля, народы богатеют, всё-таки ищут выгоды своей… Лишь пишущий сии строки одни дремлем непробудно… Как на чуму – по отдельности бежит народ, – отчаянно… Леса полны разбойников… И те уходят куда как иллюминаторы глядят… Скоро пустыней назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, оттоман – владей…

Слезы чрезмерной досады брызнули изо синих глаза Василия Васильевича. Софья, вцепясь ногтями на подлокотники, перегнулась из трона, – у самой дрожали щеки.

– Французов разрешать незачем, – часто проговорил дворянин князишка Федор Юрьевич Ромодановский. Софа впилась на него взором. Бояре затихли. Он, покачав чревом, с намерением съехать для краю лавки, встал: коротконогий, из широкой спиной, от маленькой приглаженной головой, ушедшей во плечи. Холодно было взирать на раскосые темные зеницы его. Бороду без году неделю обрил, усы были закручены, крючковидный что на витрине висел надо толстыми губами. – Французских купцов нам далеко не следует – последнюю рубашку снимут… Так… Вот внове был во Преображенском у государя… Потеха, баловство… Верно… Но да шутка случается разумная… Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, – деяние знают… Два прополка – Семеновский, Преображенский – невыгодный нашим супруги стрельцам. Купцов иноземных нам невыгодный надо, а не принимая во внимание иноземцев никак не обойтись… Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное… Мельницы установлять около лесопилки, равно как получай Кукуе. Заводить эскадра – смотри который надо. А в чем дело? приговорим пишущий сии строки настоящее поборы получай лапти… А, ага ну-ка вас, – приговаривайте, ми целое одно…

Он, как рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами, попятился, сел держи лавку… В сей табель боярская Дума кардинально ни плошки малограмотный приговорила…

0

В мерзлый пир целый ряд гостей собралось на аустерии. Дурень прислуга всегда подбрасывал березовые лучина во очаг. «О, равно горячо а у тебя, Монс!» – краски играли во зернь равным образом карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. Он сбросил плохо двигающийся кофта да остался во одной фуфайке. Шея его была сизая. «Эй, Иоганн, твоя милость бы вышел встать на защиту бери морозе, у тебя бог не обидел крови». Монс вполуха улыбнулся, непосредственно невыгодный понимая, что-нибудь со ним. Шум голосов доносился так сказать издалека, бери зеницы навертывались слезы. Подхватил было червон кружек от пивом, – никак не пелена их поднять, расплескал. Истома ползла в области телу. Он толкнул дверь, вышел получай хлад равным образом прислонился для столбику подо навесом. Высоко стоял нечувствительный месяцок на трех радужных огромных кругах. Воздух – плен морозных переливающихся игол… Снег – получай земле, получи кустах да крышах. Чужая земля, чужое небо, умирание в всем. Он много раз задышал… Что-то со невероятной быстротой близилось ко нему… Ax, лишь только бы до этих пор крат поглядеть получи и распишись родную Тюрингию, – идеже уютненький рюха на долине меж гор по-над озером!.. Слезы потекли объединение его щекам. Режущая периалгия схватила сердце… Он нащупал дверь, из трудом открыл, равно сияние свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, да некто упал…

Так умер Иоганн Монс. Горем равно удивлением долго поразила его вечное упокоение всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей равным образом три заведения – аустерия, арастра да ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту, этой осенью, бессмертие богу, посчастливилось выработать замуж следовать достойного человека, поручика Федора Балка. Оставались сиротами Нюня равным образом тандем маленьких – любящий равно Виллим. Как многократно бывает, картина позднее смерти главы на дому оказались безграмотный что-то около полоз хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось спустить следовать долги мельницу равно ювелирную лавку. В сие горестное сезон счета помог Лефорт деньгами да хлопотами. Дом со аустерией остался после вдовой, идеже Матильдочка да Анхен с утра до ночи да ночка в эту пору проливали горькие слезы.

0

– Маменька, звали?

– Сядь, агнец Петенька…

Петря ткнулся получай табурет, от досадой оглядывал матушкину опочивальню. Наталья Кирилловна, сидя сравнительно из чем него, ласково усмехалась. Ох, равным образом грязен, бельё порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики – вихрами. Под веками – тень, ставни беспокойные…

– Петруша, ангелок мой, малограмотный гневайся – выслушай…

– Слушаю, маменька…

– Женить тебя хочу…

Стремительно Петруся вскочил, размахивая руками, забегал с озаренных ликов святителей прежде двери косо равным образом по диагонали в области спальне. Сел. Дернул головой… Большие ступни повернулись носками внутрь.

– На ком?

– Присмотрена, облюбована еще такая лапушка, – голубчик белый…

Наталья Кирилловна склонилась надо сыном, проведя в соответствии с волосам, – хотела посмотреть во глаза. У него всплошь залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее руки, заново вскочил:

– Да во время оно мне, маменька… Право, работа есть… Ну надо, – таково жените… Не вплоть до того мне…

Задев плечом после косяк, сутуловатый, худой, вышел равно побежал, в духе бешеный, по части переходам, вдалеке хлопнул дверью.



Глава четвертая

0

Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез объединение санному пути на Преображенское множество мороженой птицы, муки, гороху равно бочку капусты. Это был харчевойьный подать Василию Волкову, – мажордом собрал его из деревеньки и, так чтобы пожертвование невыгодный гнило, приказал вести господину получи луг службы, идеже у Волкова, на правах у стольника, нет слов дворце имелась своя палата от чуланом. Въехав изумительный двор, Ивашка Бровкин испугался равно снял шапку. Множество богатых саней равно возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались нате утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими равным образом волчьими хвостами, балуясь, били прозрачный снег, гневно визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.

По открытой лестнице всходили да сбегали золотокафтанные стольники да офицеры во иноземных кафтанах со красными отворотами, из бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал да своего господина, – получи и распишись царских харчах царь Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась следовать мягкий кушак.

«Эх, задержат меня, неграмотный во доблестный минута приехал!» – подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, нетерпимо желтыми глазами посмотрела сверху Ивашку, зарычала… Он умильно распустил безвыездно морщины: «Собаченька, батюшка, почто ты, сколько ты…» Отошла, подлюга сытая, никак не укусила, известность богу. Прошел мимо широкоплечий конюх.

– Ты что, бродяга, – питать тогда расположился?..

Но тутовник конюха окликнули, знаменитость богу, а так бы целым Ивашке малограмотный выпутаться… Сено дьявол убрал, коренник вновь взнуздал. В сие сезон мягко возьми дворцовой вышке ударили во колокола. Засуетились холопы, – одни повскакали верхами в выносных коней, оставшиеся прыгнули получи запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи… На лестнице сверху каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки вместе с иконами, юноши вместе с пустыми блюдами, – дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны равно шубы загорелись получи снегу лещадь осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре… Среди них – юница кайфовый многих шубах, одна любимее другой… Под рогастой кикой брови ее сплошь набелены – белые, вежды – сизые – расписаны впредь до висков, ланиты кругло, клюквенно нарумянены… Лицо что блин… В руке – росток рябины. Красивая, веселая, поди – хмельная… Ее вели от крыльца подина руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:

– Сваха, гляди-ка, – мамыньки.

– Сенник приезжала убирать…

– Постель стелить молодым…

Гикнули конюха, воздушное пространство запел с бубенцов, завизжали полозья, посыпался седина не без; берез, – товарник потянулся при помощи равнину ко сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его жестко окликнули:

– Очнись, разиня…

Перед ним стоял Вася Волков. Как да приличествовать господину, – брови разгневанно сдвинуты, зеницы строгие, пронизывающие…

– Чего привез?

Ивашка поклонился на сало и, вынув за пазухи цедулка с управителя, подал. Васильюшка Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: «Милостивый патрон пресветлый государь, посылаем тебе харчевойьный интересах твоей милости запас. Прости ради бога, что-нибудь насупротив прежнего лета недобрано: гусей битых менее, а индюков равным образом ни капельки нет… Народишко во твоей милости деревеньке вовсе оскудел, отлично душ во бегах ныне, контия равным образом невыгодный знаем, по образу пред тобой отвечать… А другие самочки через силу из голоду живы, пища с грехом пополам по покрова хватило, едят лебеду. По текущий причине недостача приключился».

Вася Волков кинулся ко телеге: «Покажи!» – Ивашка рас-шпилил воз, содрогаясь ото страху… Гуси тощие, куры синие, испытание во комках…

– Ты а привез? Ты что такое? ми привез, собачара паршивый! – с пеной у рта закричал Волков. – Воруете! Заворовались! – Дернул с воза шамберьер равным образом начал шить Ивашку. Тот стоял не принимая во внимание шапки, безграмотный уклонялся, только лишь моргал. Хитрый был мужик, – понял: прослабило беду, пущай постегает, помощью дубленка безграмотный больно…

Кнут переломился на черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку вслед волосы. В сие минута через дворца аллегро подбегали пара во военных кафтанах. Ивашка подумал: «На подмогу ему, разве – пропал…» Передний, – аюшки? пониже ростом, – неожиданно налетел нате Волкова, ударил его во бок… Господин на волоске безграмотный упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, что такое? повыше, – синеглазый, не без; длинным лицом, голосисто засмеялся… И безвыездно трое начали спорить, лаяться… Ивашка испугался малограмотный нате шутку, сызнова стал получи колени… Волков шумел:

– Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу бежать их не принимая во внимание пощады… Мне агамемнон – невыгодный указка…

Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:

– Постой, постой, – повтори-ка… Тебе государь – отнюдь не указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?

– Постой, Санюха Данилыч… – Гнев вмиг слетел вместе с Васьки Волкова. – В беспамятстве автор этих строк проговорил слова, ей-ей на беспамятстве… Ведь моего но лизоблюд меня но крохотку малограмотный давно смерти…

– Пойдем ко Петру Алексеевичу, затем разберемся…

Алексашка зашагал для дворцу, Волков – после ним, – сверху полдороги стал схватывать следовать рукав. Третий никак не сделай так следовать ними, остался подле воза равно бесшумно сказал Ивашке:

– Батя, так-таки сие я… Не узнал? Я – Алеша…

Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит белотелый юноша, во дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные букли предварительно плеч, в боку – палаш. Все может бытийствовать равно Алеша… Что туточки будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:

– Конечно, что нам никак не признать… Дело отецкое…

– Здравствуй, батя.

– Здравствуй, безукоризненный отрок…

– Что дома-то у нас?

– Слава богу.

– Живете-то как?

– Слава богу…

– Батя, безграмотный узнаешь твоя милость меня…

– Все может быть…

Ивашка, видя, почто битья равным образом страданья сильнее безграмотный будет, лан шапку, подобрал преломленный кнут, зло начал зашпиливать выявленный воз. Отрок безвыгодный уходил, безвыгодный отвязывался. А может, равным образом на самом деле сие пропавший Алешка? Да который изо того, – высоко, значит, птаха поднялась. С большого ли ума признавать-то его – приличнее равно безграмотный признавать… Все а зеницы у Ивашки лукаво стал щуриться.

– Отсюда бы ми во Москву надо, бабка велела соли купить, согласен денег ни полушки… Алтын бы отлично разве копеек восемь дали бы, после нами безвыгодный пропадет, сыны Земли свои, отдадим…

– Батя, родной…

Алешка выхватил с кармана горсть, безусловно никак не медных, – серебра: рубля от три или более. Ивашка обомлел. И при случае принял на заскорузлую, по образу ковш, руку сии деньги, – затрясся, да колени самочки подогнулись – кланяться… Алеша махнул ручкой, убежал… «Ах, сынок, ах, сынок», – вполголоса причитывал Ивашка. Сощуренные зеницы его памяти посматривали, – малограмотный видал ли сии денюжка который с челяди? Две копейка сунул из-за щеку в целях верности, другие на шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав благодеяние господскому слуге подина расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал во Москву.

* * *

Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: «Мне-де ирод – безграмотный указка», – узнавать бы ему не без; заплечными мастерами на приказе Тайных дел… Но, вскочив ради Алексашкой на сени, симпатия повис у него нате руке, проволокся серия в соответствии с полу и, плача, умолил схватить маркиза из лалом, – сдернул со пальца…

– Смотри, благородный сын, сволочь, – проговорил Алексашка, сажая дорогое лимб возьми так себе палец, – на свежий крата тебя выручаю… Да снова Алешке Бровкину дашь вслед гаждение деньгами или сукном… Понял?

Взглянув сверху лал, вместе с усмешкой тряхнул париком равным образом уходи получи и распишись точеных каблуках, покачивая плечами… Давно ли народ бери базарах его ради спотыкач таскали, нюхнув пироги вместе с протухнуть зайчатиной? Ах, какую силу стал овладевать человек!.. Волков грустно побрел ко себя на каморку. Отомкнув сундучок со звоном, бережно отыскал обрубок сукна… До слез таким образом жалко, обидно… Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью вопреки морды – дарить! Погоревал. Крикнул слугу:

– Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, – скажешь, мол, кланяюсь, чтоб в среде нами была любовь… – Вдруг, стиснув кулак, ужасно – слуге: – Ты зубы-то безвыгодный скаль, двину на зубы-то… С Алешкой говорите тихо, человечно, бережно, – он, подлец, ныне опасный…

Алексашка Меньшиков искал Петра по части во всех отношениях палатам, идеже челядь накрывали праздничными уборами лавки равным образом подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся после долгие годы занавесы равным образом шитые жемчугом застенки держи образа… Наливали лампады. Стук да хлопоты раздавались за всему дворцу.

Петра возлюбленный есть одного во сеннике, лишь только почто убранном сва-хой, – пристройке безо земляного наката сверху потолке (чтоб молодые люди легли отдыхать неграмотный лещадь землей, по образу во могиле). Петруня был на царском ради малого выхода платье. В руке безвыездно единаче держал кроткий платочек, отданный ему, если встречал сваху. Платочек был изорван во лохмотья зубами. Петр, беглыми штрихами взглянув в Алексашку, залился румянцем…

– Убранство красивое, – проговорил Алексашка певуче, – значит на раю интересах ангелов приготовлено…

Петруня разжал болезнь да хохотнул. Указал нате постель:

– Чепуха какая…

– Окажется невеста ладная, горячая, в такой мере – равным образом малограмотный чепуха… Лопни глаза, мин херц, слаще сего ни аза нет…

– Врешь твоя милость все…

– Я-то со четырнадцати парение сие знаю… Да до этого времени какие шкуры-девки попадались… А твоя-то, говорят, распрекрасная краля…

Петруня кратко передохнул. Опять оглянул рубленый сеновал со на фальцете прорубленными на трех стенах цветными окошками. В простенках – тегеранские ковры, настил застлан ковром от птицами да единорогами. В углах воткнуто четверка стрелы, бери каждой повешено по мнению сороковуха соболей да калач. На двух сдвинутых лавках, бери двадцати семи ржаных снопах, бери семи перинах постлана шелковая шконцы со множеством подушек во жемчужных наволоках, поверх получай них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки из пшеницей, рожью, овсом равным образом ячменем…

– Что ж, твоя милость таково ее равным образом безвыгодный видел? – спросил Петр.

– Мы со Алешкой челядинцев подкупили да получи и распишись крышу лазили. Никак нельзя… Невеста на потемках сидит, матерь ото нее ни нате шаг, – сглазу боятся, с намерением безвыгодный испортили… Сору невыгодный велено с ее светлицы выносить… Дядья Лопухины дата да Нокс по мнению двору ходят из пищалями, саблями…

– Про Софью узнавал?

– Что ж, – побесилась, а неужто симпатия может воспретить тебе жениться? Ты смотри, мин херц, в качестве кого сядете из новобракосочетавшийся вслед стол, ничто никак не ешь, никак не пей… А захочешь испить, оглянись возьми меня, аз многогрешный подам чашу, с нее равно пей…

Петруня снова укусил худой платочек.

– В слободу съездим? Никто чтоб никак не узнал… На часок… А?

– Не проси, мин херц, без дальних слов равным образом малограмотный думай об Монсихе…

Петр вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.

– Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку из-за грудь, – отлетели пуговицы…) Осмелел? – Сопнув, тряхнул еще, так отпустил, равным образом – спокойнее: – Принеси шубу поплоше… Выйду на огород, тама подашь сани…

0

Свадьбу сыграли на Преображенском. Званых, опричь Нарышкиных равно невестиной родни, было мало: некоторые люди с ближних бояр, несомненно Борислав Алексеевич Голицын, верно Федор Юрьевич Ромодановский. Наталья Кирилловна позвала его на посаженые отцы. Царь Ивася далеко не был в силах фигурировать после немочью, Софи на таковой число уехала сверху богомолье.

Все было соответственно древнему чину. Невесту привезли со утра закачаешься фаланстер равно стали одевать. Сенные девки, вымытые на бане, на казенных венцах да телогреях, пели, далеко не смолкая. Под их песни боярыни равно подружки накладывали возьми невесту легкую сорочку равно чулки, красного шелка длинную рубаху от жемчужными запястьями, китайского шелка однолетник со просторными, поперед полу, рукавами, роскошно вышитыми травами да зверями, получай шею убранное алмазами, бобровое, изумительный однако плечи, ожерелье, им беспричинно стянули горло, – Авдокея и Евдокея на волоске безграмотный обмерла. Поверх летника – просторный опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, покамест через – подволоку, сребротканую, получи и распишись легком меху, мантию, нелегко шитую жемчугом. Пальцы унизали перстнями, ушки оттянули звенящими серьгами. Волосы причесали где-то туго, что-нибудь смотренка отнюдь не могла замигать глазами, косу переплели множеством лент, для голову воздели высокий, во виде города, венец.

Часам для трем Евдокиюшка Ларионовна была немножечко жива, – на правах восковая, сидела получи собольей подушечке. Не могла хоть всматриваться сверху сласти, аюшки? были принесены на дубовом пожертвование ото жениха во подарок: сахарные звери, пряники вместе с оттиснутыми ликами угодников, огурцы, варенные во меду, орехи равным образом изюм, крепенькие рязанские яблоки. По обычаю, после этого но находился костяной ларчик со рукодельем равным образом другой, медный, вызолоченный, от кольцами равно серьгами. Поверх лежал связка березовых хворостин – розга.

Отец, окольничий Ларион Лопухин, коего не без; сего дня приказано манить Федором, ведь равным образом ремесло входил, облизывая пересохшие губы: «Ну, как, ну, что такое? невеста-то?» – жиловатый носик окостенел у него… Потоптавшись, спохватывался, уходил торопливо. Мать, Евстигнея Аникитовна, издавна обмерла, привалившись ко стене. Сенные девки, малограмотный евшие из зари, начали похрипывать.

Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами.

– Готова невеста? Зовите поезжан… Караваи берите, фонари зажигайте… Девки-плясицы где? Ой, мало… У бояр Одоевских двунадесять плясало, а тутовник так-таки царя женим… Ой, милые, невестушка-то – изящность неописанная… Да идеже до сей времени такие-то – равно дудочки их… Ой, милые, бесценные, ась? а ваш брат сделали, сверх ножа зарезали… Невеста-то у нас неприкрытая… Самую сущность забыли… Покров, покров-то где?

Невесту покрыли сверх венца белым платом, около ним грабли ей сложили получи груди, голову велели содержать низко. Евстигнея Аникитовна вполголоса заголосила. Вбежал Ларион, неся на пороге собою, на правах держи приступ, благословляющий образ. Девки-плясицы махнули платочками, затоптались, закружились:

Хмелюшка по части выходам гуляет, Сам себя взволнованность выхваляет, Нету меня, хмелюшки, лучше… Нету меня, хмеля, веселее…

Слуги подняли получай блюдах караваи. За ними пойдемте фонарщики со слюдяными фонарями бери древках. Два свечника несли пудовую невестину свечу. Дружка, на серебряном кафтане, вследствие плечо извязанный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный брательничек невесты, нес миску из хмелем, шелковыми платками, собольими равным образом беличьими шкурками равным образом горстью червонцев. За ним два дядьев, Лопухины, самые расторопные, – известные сутяги равно ябедники, – держали путь: следили, в надежде ни одна собака никак не перебежал невесте дорогу. За ними засватчица равно подсвашка вели подина пакши Евдокию, – через тяжелого платья, ото поста, через страха у бедной подгибались ноги. За невестой двум старые боярыни несли сверху блюдах, – одна – бархатную бабью кику, другая – убрусы к раздачи гостям. Шел Ларион на собранных со лишь рода мехах, бери ход спереди – Евстигнея Аникитовна, по-под финал валила весь невестина родня, впопыхах теснясь на узких дверях да переходах.

Так вступили на Крестовую палату. Невесту посадили подо образа. Миску не без; хмелем, мехами равно деньгами, блюда из караваями поставили получи и распишись стол, идеже уж расставлены были солонки, перечницы равно уксусницы. Сели по мнению чину. Молчали. У Лопухиных натянулись, высохли глаза, – боялись, безграмотный свершить бы промаха. Не шевелились, далеко не дышали. Сваха дернула Лариона вслед за рукав:

– Не томи…

Он медленным темпом перекрестился да послал невестину дружку провозгласить царю, в чем дело? промежуток времени шагать в соответствии с невесту. У Петьки Лопухина, нет-нет да и уходил, дрожал обритый вдавшийся затылок. Трещали лампады, отнюдь не колебалось свет свечей. Ждать пришлось долго. Сваха подчас щекотала у невесты меж ребер, чтоб дышала.

Заскрипели лестницы получай переходах. Идут! Двое рынд, тишком появясь, стали у дверей. Вошел посаженый отец, Федор Юрьевич Ромодановский. Пуча зенки для отблескивающие оклады, перекрестился, вслед руку поздоровался от Ларионом равным образом сел в противовес невесты, сосиски сунул во пальцы. Снова молчали небольшое время. Федор Юрьевич сказал густым голосом:

– Подите, просите царя равно великого князя всея России, чтобы, малограмотный мешкав, изволил вышагивать ко своему делу.

Невестина родня моргнула, глотнула слюни. Водан изо дядьев вышел насупротив государю. Он поуже близился, – молод, невыгодный терпелось… В портун влетели клубы ладана. Вступили – рослый, буй-новолосый благовещенский протопоп, держа красновато-желтый вместе с мощами чертогон да мешковато махая кадилом, равным образом юный дворцовый поп, недостаточно кому знакомый (знали, сколько Петруха прозвал его Битка), кропил безупречный вплавь красного сукна дорожку. Меж ними шел ветхий, слабого-лосый митрополит нет слов во всех отношениях блаженном чине.

Невестина родня вскочила. Ларион выбежал ради стола, упал бери колени промеж палаты. Свадебный тысяцкий, Боряха Алексеевич Голицын, вел подина руку Петра. На царе были бармы равным образом отцовские, – ему насилу никак не объединение колена, – золотые ризы. Мономахов предел Соня приказала далеко не давать. Петрянка был непокрыт, темные завитки расчесаны для пробор, бледный, тараньки стеклянные, немигающие, выпячены желваки со боков рта. Сваха здоровее подхватила Евдокию, – почуяла перед рукой, наравне у нее задрожали ребрышки.

За женихом шел ясельничий, Никеня Зотов, кому было поручено сохранять свадьбу с порчи колдовства равно содержать чин. Был симпатия трезв, чист равно светел. Лопухины, те, зачем постарше, переглянулись: князь-папа, кутилка, бесстыдник, – безвыгодный такого ждали ясельничим… Лёка Кириллыч равным образом бэу Стрешнев вели царицу. Для сего дня вынули с сундуков старые ее наряды – милого персикового цвета летник, заморским бисером вышивной нежными травами опашень… Когда надевала, – плакала Наталья Кирилловна в отношении невозвратной молодости. И шла без дальних слов красивая, статная, во вкусе во былые года…

Болюся Голицын, подойдя для тому с Лопухиных, который сидел близко вместе с невестой, да зазвенев на шапке червонцами, сказал громко:

– Хотим князю откупить место.

– Дешево малограмотный продадим, – ответил Лопухин и, в качестве кого полагалось, загородил рукой невесту.

– Железо, пакфонг либо золото?

– Золото.

Борюха Алексеевич высыпал во тарелку казна и, взяв Лопухина ради руку, свел от места. Петр, стоявший середи бояр, усмехнулся, его малозаметно стали подталкивать. Голицын взял его по-под локти равным образом посадил рядом из невестой. Петряй ощутил горячую выпуклость ее бедра, отодвинул ногу.

Слуги внесли да поставили первую перемену кушаний. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы равно благословил еду да питье. Но ни один человек малограмотный дотронулся накануне блюд. Сваха поклонилась на жилет Лариону равным образом Евстигнее Аникитовне:

– Благословите невесту чесать равным образом крутить.

– Благословит бог, – ответил Ларион. Евстигнея лишь только про-шевелила губами. Два свечника протянули проницаемый палица среди женихом да невестой. Сенные девки на дверях, боярыни да боярышни из-за столом запели подблюдные песни – невеселые, протяжные. Петр, косясь, видел, как бы следовать шевелящимся покровом суетятся снарядиха равно подсваха, шепчут: «Уберите ленты-то… Клади косу, закручивай… Кику, кику давайте…» Детским тихим голосом заплакала Евдокия… У него паляще застучало сердце: запретное, женское, сырое – плакало неподалёку него, многозначительно готовилось ко чему-то, что такое? не имеется слаще получай свете… Он вплоть приблизился для покрывалу, почувствовал ее дыханпе… Сверху выскакнуло размалеванное мурло свахи не без; веселым ртом перед ушей.

– Потерпи, государь, считанные часы томиться-то…

Покрывало упало, обрученица сидела вторично вместе с закрытым лицом, однако сейчас на бабьем уборе. Обеими руками снарядиха взяла изо миски пары вакха равным образом осыпала Петра равным образом Евдокию. Осыпав, омахала их соболями. Платки равно червонцы, что-нибудь лежали во миске, стала разметывать гостям. Женщины запели веселую. Закружились плясицы. За дверями ударили бубна равно литавры. Боряха Голицын резал караваи равным образом сыр равным образом неразлучно не без; ширинками раздавал сообразно чину сидящим.

Тогда прислуга внесли вторую перемену. Никто с Лопухиных, так чтобы невыгодный показать, в чем дело? голодны, нисколько отнюдь не ел, – отодвигали блюда. Сейчас но внесли третью перемену, равным образом сватовья звонко сказала:

– Благословите молодых водить ко венцу.

Наталья Кирилловна равным образом Ромодановский, Ларион равно Евстигнея подняли образа. Петруха да Евдокия, не присаживаясь рядом, кланялись впредь до полу. Благословив, Ларион Лопухин отстегнул ото пояса погонялка да ударил дитя по части спине три раза – больно.

– Ты, дщерь моя, знала отцовскую плеть, передаю тебя мужу, ныне далеко не моя особа после ослушанье – бахать тебя достаточно человек нынешний плетью…

И, поклонясь, передал арапник Петру. Свечники подняли фонари, военачальник подхватил жениха около локти, свахи – невесту. Лопухины хранили путь: девку одну, торопясь вслед за нуждой хотевшую перекинуться дорогу, приближенно пхнули – прислуга уволокли на волоске живую. Вся свадьбище переходами равно лестницами долго двинулась во дворцовую церковь. Был еще восьмой час.

Митрополит безвыгодный спешил, служа. В церкви было холодно, хуй чрез бревенчатые стены, ради решетками морозных окошек – мрак. Жалобно скрипел нос возьми крыше. Петря видел одну лишь только руку неведомой ему женское сословие около покрывалом – слабую, вместе с двумя серебряными колечками, со крашеными ногтями. Держа капающую свечу, возлюбленная дрожала, – синие жилки, коротенький мизинец… Дрожит, вроде безропотный хвост… Он отвел глаза, прищурился бери огоньки низенького иконостаса…

…Вчера круглым счетом равным образом никак не посчастливилось сделать ручкой из Анхен. Вдова Матильда, увидев подъезжавшего во простых санях Петра, кинулась, целовала руку, рыдала, что-де погибают ото бедности, слыхом не слыхать дров правда того-сего, а бедная Анхен третьи кальпа лежит на бреду, на горячке… Он отстранил вдову равно побежал по части лестнице ко девушке… В спаленке – огонек масляной светильни, сверху полу – красновато-желтый таз, сброшенные туфельки, душно. Под кисейным пологом получай подушке раскинуты грива жаркими прядями, гусь лапчатый да тараньки Анхен прикрыты мокрым полотенцем, палящий пасть обметало… Петруша вышел получи цыпочках да вдове на суточные ладони высыпал пригоршню червонных (Сонькин дар Петру возьми свадьбу)… Алексашке велено сутки да найт охранять у вдовы, коли склифосовский неимение – на аптеку, иначе пациентка запросит некоторый еды заморской, – чтоб плешь переесть из-под земли…

Протопоп да церковник Битка малограмотный жалели ладана, свечи виднелись, что на тумане, иерихонским ревом долголетие возглашал дьякон. Петряй вторично покосился – десница Евдокии дрожит малограмотный переставая. В титечки у него так сказать вырастал жестокий бутылочка гнева… Он души выдернул у Евдокии свечу да сжал ее хрупкую неживую руку… По церкви пронесся застращанный шепот. У митрополита затряслась лысая голова, ко нему подскочил Борюша Голицын, шепнул что-то. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. камень продолжал изо всех сил сдавливать ее руку, глядя, как бы по-под покровом весь вверх клонится главный жены…

Повели окрест аналоя. Он зашагал стремительно, Евдокию подхватили свахи, а ведь бы упала… Обрачились… Поднесли ко целованию свежий красновато-желтый крест. Доня опустилась для колени, припала анфас ко сафьяновым сапогам мужа. Подражая ангельскому гласу, нараспев, кишка тонка проговорил митрополит:

– Дабы душу спасти, положено по штату ибо мужу уязвляти жену свою жезлом, игбо залупа грешна да немощна…

Евдокию подняли. Сваха взялась следовать и концы в воду покрывала: «Гляди, гляди, государь», – и, подскокнув, сорвала его вместе с новобракосочетавшийся царицы. камень ненасытно взглянул. Низко опущенное, измученное полудетское личико. Припухший через слез рот. Мягкий носик. Чтобы сокрыть бледность, невесту белили равно румянили… От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Сваха стала обработать рукав. «Откройся, царица, – нехорошо… Подними глазки…» Все непосредственно обступили молодых. «Бледна что-то», – проговорил лев Кириллович… Лопухины дышали громко, готовые спорить, разве Нарышкины начнут ругать молодую… Она подняла карие глаза, застланные слезами. камень прикоснулся поцелуем для ее щеке, рот ее кишка тонка пошевелились, отвечая… Усмехнувшись, некто поцеловал ее во губы, – симпатия всхлипнула…

Снова пришлось следовать во ту а палату, идеже обкручивали. По пути свахи осыпали молодых льном да коноплей. Семечко льна прилипло у Евдокии ко нижней губе – что-то около равным образом осталось. Чистые, во красных рубахах мужики, преднамеренно пригнанные с Твери, изысканно да немятежно играли в сурьмах равно бубнах. Плясицы пели. Снова подавали холодную равно горячую еду, – нынче уж месячные ели ради обе щеки. Но молодым выпивать было неприлично. Когда вносили третью перемену – лебедей, предварительно ними поставили жареную курицу. Борюля взял ее руками из блюда, завернул во дастархан и, поклонясь Наталье Кирилловне равно Ромодановскому, Лопухину да Лопухиной, проговорил весело:

– Благословите править молодых опочивать…

Уже подвыпившие, всей гурьбой родные равным образом краски повели царя равно царицу на сенник. По пути во темноте какая-то женщина, – безвыгодный разобрать, – на вывороченной шубе, из хохотом, заново осыпала их изо ведра льном равным образом коноплей. У открытой двери стоял Никитка Зотов, держа голую саблю. Петруша взял Евдокию ради плечи, – симпатия зажмурилась, откинулась, упираясь, – толкнул ее во сеновал равным образом нелицеприятно обернулся для гостям: у них пропал смех, когда-никогда они увидели его глаза, попятились… Он захлопнул ради на лицо портун и, глядючи получи и распишись жену, стоящую от прижатыми ко перси кулачками у постели, принялся есть заусенец. Черт знает, на правах было неприятно, нехорошо, – протест что-то около равным образом кипела… Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем! И буква вот, – игра стоит свеч девчонка, трясется, что овца! Он потащил из себя бармы, скинул помощью голову ризы, бросил получи и распишись стул:

– Да твоя милость сядь… Авдотья… Чего боишься?

Евдокиюшка коротко, покорно кивнула, так влезть получи такую высоченную секс безграмотный могла да растерялась. Присела получи и распишись бочку от пшеницей. Испуганно покосилась возьми мужа равным образом покраснела.

– Есть хочешь?

– Да, – еле слышно ответила она.

В ногах кровати получи и распишись блюде стояла та самая жареная курица. Петруня отломил у нее ногу, сразу, – сверх хлеба, соли, – стал есть. Оторвал крыло:

– На.

– Спасибо…

0

В конце февраля русское войска опять двинулось получи и распишись Крым. Осторожный Мазепа советовал исходить берегом Днепра, строя осадные городки, только Василию Васильевичу равно поперхнуться было запрещено приблизительно медлить: скорее, скорехонько желал спирт вынуть душу поперед Перекопа, на бою снести бесславие.

В Москве уже ездили получай санях, а на этом месте куриной слепотой за-бархатели курганы, вьюга в зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, конюшня шли за ним по части колена. То равно обязанности на прорывах весенних туч слепило солнце. Ах, равно грунт тогда была, черная, родящая, – золотое дно! Пригнать бы семо лесных равно болотных мужиков, – до хлопалки ходили бы во зерне. Но вокруг – ни жизненный души, всего только косяки журавлей, долго крича, пролетали на выси. Слезами пленников были политы сии степи, – изо века на период огромное число русских людей проходили здесь, уводимые татарами на неволю, – получи и распишись константинопольские галеры, во Венецию, Геную, Египет…

Казаки хвалили степь: «Здесь аннона шуточное труд – сам-двадцать, плюнь – балка вырастет. Кабы безвыгодный татары проклятые, понастроили бы автор тогда хуторов». Ратники с северных губерний дивились таковой пышной земле. «Эта борьба справедливая, – говорили, – да не сделаете можно, чтоб такая вселенная лежала сверх пользы». Ополченцы-помещики приглядывали места ради усадеб, спорили за дележа, бегали на сень для Василию Васильевичу кланяться: «В случае Вседержитель даст заслужить сии места, пожаловал бы падишах имярек подшашка землицы через некоторый балки поперед кургана не без; каменной бабой…»

В мае стодвадцатитысячное московское равным образом украинское полчища дошло предварительно широкой, обильной пастбищами равно водою Зеленой Долины. Здесь казаки привели для Василию Васильевичу «языка» – крепенького, лоснящегося через загара краснобородого татарина на ватном халате. Васюра Васильевич поднес платочек для носу, в надежде далеко не слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. С языка сорвали халат, – ощерив мелкие зубы, крымчанин завертел сизообритой головой. Угрюмый казаченьки сплеча полоснул его плетью в области смуглым плечам. «Бачка, бачка, мои до сей времени говорил», – затараторил татарин. Казаки перевели: «Гололобый бачит, що орава овчинка выделки стоит недалече равно самовольно король около ней…» Васюня Васильевич перекрестился равным образом послал следовать Мазепой. К вечеру развернутое войско, не без; конницей возьми правом равно левом крыле, вместе с обозом равно пушками посредине, двинулось для татар.

Едва надо низкой истоптанной равниной поднялся хлеб оранжевого солнца, русские увидели татар. Конные кучки их съезжались да разъезжались. Василёк Васильевич, галерея нате возу, разглядывал во подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты для копьях, важных мулл во зеленых чалмах. Это была передовые позиции пакет орды.

Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались на плотную кучу. Поднялась пыль. Пошли! Скача, татары развертывались лавой. Донесся пронизывающий вой. Их затягивало пылью, гонимой русским на лицо. Труба задрожала на руках Василия Васильевича. Его конь, причаленный ко возу, шарахнулся, обрывая узду, – с шеи его торчала оперенная стрела… Наконец! – натужно грохнули пушки, затрещали мушкеты, – всё-таки закрылось клубами белого дыма. О доспехи Василия Васильевича звякнуло аппаратное обеспечение стрелы – как бы однажды в сравнении вместе с чем сердца. Содрогнувшись, перекрестил сие место…

Стреляли сильнее часу… Когда развеялся дым, держи равнине билось мало-мальски лошадей, валялось перед сотни трупов. Татары, отбитые огнем, уходили из-за окоем. Было приказано разбираться обед, угощать коней. Раненых положили получи телеги. Перед закатом паки двинулись со великим бережением ко Черной Долине, идеже возьми речке Колончаке стоял король не без; ордой.

Ночью поднялся амбалистый буря вместе с моря. Затянуло звезды. Отдаленно ворчало, погромыхивало. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину – песок, полынь, солончаки. Войска двигались медленно. В пятом часу раскололось небо, равно во табор упал оранжево-красный столб, – расплавило пушку, убило пушкарей, налетел вихрь, – валил не без; ног, рвало епанчи равно шапки, трава не без; телег. Слепя глаза, полыхали молнии. Велено было взвихрить Донскую божью мамуля равным образом избегать войско.

Дождь полил получай рассвете. Сквозь гонимую ветром пелену его бери правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу равным образом загнали краевой стая во обоз. Фитили пушек невыгодный горели, получи полках ружей отсырел порох. Плеск дождя заглушал крики раненых. Перед тройным возле телег татары остановились. У них отмокли тетивы луков, равно стрелы падали сверх силы.

Василей Васильевич пеший метался за обозу, бил плетью пушкарей, хватался ради колеса, вырывал фитили. В глаза, на пасть хлестало дождем. Все а пушкари ухитрились, – накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху равным образом – бухнули артиллерия свинцовыми пульками по части татарским коням… На левом крыле бешено рубился Мазепа со казаками. И смотри долго закричали муллы, – татары отступили, скрывались во ненастной мгле.

0

«Государю моему, радости, царю Петру Алексеевичу… Здравствуй, сверкание мой, бери избыток лет…»

благоволение измаялась, писавши. Щепоть, весь три пальца, коими сытно держала гусиное лопасть у самого конца, измазала чернилами. Портила незаинтересованный лист, – либо буквы выходили неграмотный те, либо сажала пятна. А желательно писать таково приветливо, с намерением Петенька порадовался письмецу.

Но чернилами получи бумаге нешто скажешь, нежели что песку морского сердце? На дворе – апрель. Березы, наравне во цыплячьем пуху, – зазеленели. Плывут снежные облака вместе с синими донышками.

Авдокея и Евдокея глядела получи и распишись них, глядела, равным образом ресницы налились слезами, – надо быть, сдуру… Покосилась возьми дверь, – безвыгодный вошла бы свекровь, малограмотный увидела… Рукавом вытерла глаза. Наморщила лобик.

…Чего бы до сей времени настукать ему?.. Уехал, голубчик, возьми Переяславское озерко равным образом далеко не отписывает, если повременить его назад… А в таком случае бы совместно говели, заутреню стояли бы… Разговлялись… (Евдокия вспомнила курицу, – наравне ели ее за венчания, – покраснела равно оборона себя засмеялась…) На коренной число позволено покликать девок – выступать возьми лугу во подкучки, обрабатывать яйца… Песни, хороводы. На качелях – смеяться, на жмурки бегать. Написать что ли для это?.. Петенька, милый, голубчик, приезжа-ай, соскучила-ась… Разве напишешь! – да букв с целью сего пропал таких…

Она заново взяла эгрет и, шевеля губами, вывела:

«Просим милости: пожалуй, государь, буди ко нам, безграмотный замешкав… Женишка твоя, Дунька, челом бьет…»

Перечла равно обрадовалась, – ужас славно написано. Батюшки, оглашенная! – а относительно свекровь-то отнюдь не помянула. Переписывай ныне во четвертый раз… Ах, свекровь, матушка, Наталья Кирилловна, – суровенькая!.. Как ни ластись, – всегда чего-нибудь найдет, почто безграмотный ладно… Почему, мол, тоща? И малограмотный тоща совсем: все, в чем дело? надо, – кругленькое… Почему Петруша сверху следующий месяцок ото тебя ускакал получи Переяславское озеро? Что а ты: затхлая или, может быть, глупышка тоскливая, зачем через тебя мужу, что с чумной язвы, получи и распишись кромка света полагается бежать?.. И неграмотный дура, равно неграмотный язва… Сами виноваты, – на хренища допустили для нему Лефорта, Алексашку истинно немцев, они да сманили лапушку возьми Переяславское озеро, равным образом куда ему покамест куда-нибудь сманят.

благоволение желчно окунула перо. Но подняла глаза, – через доллары берез ледащий вселенная падал во раскрытое окно, получай подоконнике надувал горло, топтался голубь, равным образом до этих пор какие-то пернатые посвистывали… Пахло лугами… И бери четвертый незагрязненный карта – наплыв сле-зища… Вот наказанье!..

0

Что ни дата – цидулка с жены alias матери: кроме тебя, мол, скучно, спешно ли вернешься? Сходили бы неразлучно ко Троице… Скука старозаветная! Петру неграмотный в таком случае зачем отвечать, – разбирать сии корреспонденция было недосуг. Жил возлюбленный во новорубленной избе для самой верфи сверху берегу широкого Переяславского озера, идеже примерно оконченные банан корабля стояли бери стапелях равно стрелах. Крыли палубы, кончали пилить держи корме деревянные морды. Третий корабль, «Стольный море Прешпург», был еще спущен, – тридцатка восемь шагов в области ватерлинии, не без; крутым носом, украшенным золоченой пелагический девкой, со высокой кормой, идеже поверху пристроена кают-компания. На плоской крыше ее, огороженной точеными перилами, – адмиральский мостик равно великий неподвижный фонарь. Под верхней палубой из каждой стороны на откинутые люки высовывалось по мнению восьми пушек. Сходящиеся вверх борта черновато блестели смолой.

Поутру, в отдельных случаях символически дымилось озеро, трехмачтовый двухмачтовик как бы висел во воздухе, наравне получай дивных голландских картинах, что-нибудь подарил Борюля Голицын… Ждали только лишь ветра, с тем пойти во главнейший рейс. Как назло, вторую неделю карта безграмотный шевелило в деревьях. Лениво плыли надо озером облака от синими донцами. Поднятые паруса лишь плескались, повисали. Петря неграмотный отходил через Картена Брандта. Старику немоглось снова из февраля, – разрывало соски мокрым кашлем. Все же, укутанный на тулупчик, возлюбленный огулом день-деньской был получи и распишись верфи, – сердился, кричал, а если да дрался вслед ленца или — или глупость. Особым указом пригнали получай верфь душ полутораста монастырских крестьян: плотников, продольных пильщиков, кузнецов, землекопов равно надежных баб – строчить паруса. Полсотни потешных, отписанных ото полков, обучались тогда морскому делу: пугать унитаз да упрочнять концы, лазать получи и распишись мачты, развесить уши команду. Учил их иноземец, иностранец с Португалии, – Памбург, крючконосый, со черными, в качестве кого щетка, усами, злой, сатана, мореплавательный разбойник. Русские оборона него говорили, сколько якобы бы его неграмотный одиночный разок из-за его обстоятельства вешали, ей-ей нечистый дух ему помог – жив остался, попал для нам.

Петру донельзя безвыгодный терпелось. Рабочих малость мир будили барабаном, а так да палками. Весенние ночи короткие, – многие человек падали ото усталости. Никитка Зотов безграмотный поспевал выводить – его в. г. ц. равным образом в. к. всея В. М. равно Б. Р. с. – указы соседним помещикам, с тем ставили корм, – везли бы нате верфь хлеб, птицу, мясо. Помещики от перепугу везли. Труднее было приобретать денег. Хотя Соня равным образом рада была, ась? братец забился единаче а там с Москвы, идеже €бы ему – переворотиться в потешном корабле, а денег на приказе Большого дворца котяга наплакал: постоянно поглотила крымская война.

Когда бывало Францу Лефорту выходить со службы равным образом приехать для Переяславскую верфь, – начиналось веселье. Он привозил вин, колбас, сластей да – от подмигиванием – книксен ото Анны Монс: выздоровела, вновь красивше стала, равным образом просит-де милости герра Петера – получить во гостинец двуха цитрона.

В новорубленной избе во сисситий да банкет хлебосольно поднимали стаканы вслед значительный переяславский флот. Придумали с целью него свой символ – на три полотнища: белое, синее равным образом красное. Иноземцы рассказывали ради былые плавания, бури равно морские битвы. Памбург, расставив ноги, шевеля усами, кричал по-португальски, якобы равным образом во самом деле сверху пиратском корабле. Петря пил сии речи глазами равно ушами. Откуда бы ему, сухопутному, эдак предаваться чему море? Но спирт сообразно ночам, горизонтально для полатях рядом не без; Алексашкой, вот сне видел волны, тучи надо водным простором, призраки проносящихся кораблей.

Калачом никак не зазвать на Преображенское. Когда куда досаждали из письмами, – отписывался:

«Вселюбезнейшей да боле живота телесного дражайшей матушке царице Наталье Кирилловне, скверный сынишка твой Петрунька, на работе пребывающий, – благословения прошу, насчёт твоем здравии слышать желаю. А почто изволила ми приказывать, чтоп ми состоять во Преображенском, да ваш покорнейший слуга оказываться готоф, только лишь пидор гомик обязанности есть: суды по сию пору на отделке, из-за канатами деяние стоит. И касательно книжка милости прошу, чтоп те канаты ис Пушкарского приказу безвыгодный мешкав прислали бы. И от тем век наше продолжица. По сем благословения прошу. Недостойный Петрус».

0

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, – снимали шапку. Вся деревушка знала: «Ивашкин выходец – защитник – сильненький, у царя изнаночная рука, Ивашке исключительно смигнуть – без дальних разговоров ему денег – сколечко нужно, столько отсыпет». На Алешкины гроши (три рубля из полтиной) Бровкин купил телку добрую – следовать один со половиной рубля, овцу – три гривенника из пятаком, четырех поросят до три алтына, справил сбрую, поставил новые портал да у мужиков по-под яровое снял восемь десятин земли, дав рублевка деньгами, ведерце водки равно обещав пятый пучок от урожая.

Стал возьми лапти человек. Подпоясывался далеко не лыком по части кострецу, а московским кушаком лещадь груди, дабы выпирал удовлетворенный живот. Шапку надвигал получи и распишись самые брови, бороду задирал. Такому поклонишься. И до этих пор говорил: «Погоди, в соответствии с осени съезжу для сыну, возьму денег, – мельницу поставлю». Волковский правитель его поуже далеко не тыкал – Ивашкой, же звал обтекающе Бровкиным. От барщины освободил…

И сыновья – помощники – подрастали. Якуха всю эту зиму ходил на соседнюю деревню для дьячку – учился грамоте, Гаврилка вытягивался во красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был равным образом безграмотный кроме ума. Детьми Ивашку Вседержитель отнюдь не обидел. К дочери, Саньке, полоз сватались, же по мнению нынешнему положению передавать ее следовать своего брата – мужика-лапотника, – сие уже полагается было подумать…

В июле прошел слух, аюшки? дружина возвращается изо Крыма. Стали у моря погоды ратников, отцов равно сыновей. По вечерам бабы выходили бери бугор – вглядываться нате дорогу. От бродящего божьего человека узнали, почто во соседних деревнях фактически вернулись. Начали бабы плакать: «Наших-то побили…» Наконец появился нате деревне воитель Цыган, огулом зарос железной бородой, гляделки выбит, рубаха, брюки сгнили держи теле.

Бровкин из семьей ужинали в дворе, хлебали суп вместе с солониной. В торана постучали: «Во прозвище отца да сына равным образом святого духа…» Ивашка опустил ложку, косо поглядел сверху ворота.

– Аминь, – ответил. И громче: – Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

Яшка отодвинул щеколду, да вошел Цыган. Оглядел двор, семейный круг и, раскрыв рыло вместе с выбитыми зубами, – гаркнул хрипло:

– Здорово! – Сел для бревно у стола. – На прохладе ужинаете? В избе мухи, почто ли, надоедают?

Ивашка зашевелил бровями. Но тута Санька не спросясь пододвинула Цыгану чашку со щами, вытерла передником ложку, подала.

– Откушай, батюшка, со нами.

Бровкин удивился Санькиной смелости… «Ужо, – подумал, – после косы возьму!.. Эдак-то всякому забрасывать наше добро…» Но препираться постеснялся. Цыган был голоден, ел, – жмурился…

– Воевали? – спросил Бровкин.

– Воевали… (И ещё раз – из-за щи.)

– Ну на правах все-таки? – повертевшись получи и распишись скамье, сызнова спросил Бровкин.

– Обыкновенно. Как воюют, где-то равно воевали.

– Одолели татар-то?

– Одолели… Своих почти Перекопом тысяч двадцать уложили, ага столько же, когда-никогда вспять шли…

– Ах, ах. – Бровкин покачал головой. – А у нас говорят: монарх покорился нашим…

Цыган открыл желтые редкие зубы.

– Ты тех, который на Крыму смердеть остался, спроси, наравне нам монарх покорился… Жара, воды нет, направо – гнилое море, направо – Черное, не я эту воду нельзя, колодцы татары падалью забили… Стоим после Перекопом – ни вперед, ни назад. Люди, лошади, что мухи, дохли… Повоевали…

Цыган разгреб усы, вытерся, поглядел кровяным глазом да другим, – мертвыми веками, – получи и распишись Саньку: «Спасибо, девка…» Облокотился.

– Иван… Я во странствие уходил, – дурочка у меня оставалась…

– Да автор говорили управителю: вернешься, по образу но тебе лишенный чего коровенки-то? Не послушал, взял.

– Так… А свиньи? Боров, двум свиньи, – аз многогрешный шар земной просил ради ними присмотреть…

– Глядели, голубок, глядели… Управитель столовыми кормами нас ужас до чего притеснил… Мы думали, – может, тебя для войне-то убьют…

– И свинья моих Волков сожрал?

– Скушал, скушал.

– Так… – Цыган залез во нечесаные железные волосы, поскреб: – Ладно… Иван!

– Аюшки?

– Ты помалкивай, который моя особа для тебе заходил.

– А кому ми говорить-то? Я равным образом эдак завсегда помалкиваю.

Цыган встал. Покосился держи Саньку. Тихо сделай так для воротам. И вслед за тем из угрозой:

– Смотри – помалкивай, Иван… Прощай. – И скрылся. С тех пор его равным образом малограмотный видели для деревне.

0

Овсей Ржов, пошатываясь, стоял у ворот харчевни, что-то получи и распишись Варварке, считал гроши на ладони. Подошли стрелецкие пятидесятники, Никиха Гладкий да украшение Чермный.

– Здорово, Овсей.

– Брось полушки считать, пойдем со нами.

Гладкий шепнул:

– Поговорить нужно, нехорошие положение слышны…

Чермный брякнул на кармане серебром, захохотал:

– Погулять хватит…

– А вам отнюдь не ограбили кого? – спросил Овсей. – Ах, стрельцы, сколько вам делаете!..

– Дурак, – сказал Гладкий, – ты да я держи карауле изумительный дворце стояли. Понял? – И что один захохотали опять. Повели Овсея на харчевню. Сели на углу. Суровый старец-целовальник принес штоф проступок да свечу. Чермный неотложно а свечу погасил равным образом нагнулся ко столу, слушая, что-нибудь зашептал Гладкий.

– Жалко, тебя далеко не было от нами получи и распишись карауле. Стоим… Выходит Федор Левонтьевич Шакловитый. «Царевна, говорит, вслед вашу верную непорочную службу жалует по мнению пяти рублев…» И подает кошелка серебра… Мы молчим, – для чему симпатия клонит? И некто так-то горестно вздохнул: «Ах, говорит, стрельцы, люди верные, непродолжительно вас пребывать от женами нате богатых дворах следовать Москвой-рекой…»

– Это на правах что-то около недолго? – испугавшись, спросил Овсей.

– А гляди как… «Хотят, говорит, вас, стрельцов, перевести, послать в соответствии с городкам, меня ссадить с Стрелецкого приказа, а царевну отправить куда макар телят не гонял во монастырь… И тошнит во всех отношениях старуха рани Наталья Кирилловна… Она равно Петра чтобы сего женила… По ее, говорит, наговору слуги, – исключительно ты да я безвыгодный можем завоевать кто, – царя Ивана поят медленным зельем, двери ему завалили дровами, поленьями, равным образом ходит спирт путем черное крыльцо… Царь Ивасик – никак не коечник в этом свете. Кто склифосовский вас, стрельцов, любить? Кто заступится?»

– А царь Васильевич? – спросил Овсей.

– Одного они человека боялись, – Василия Васильевича. А ныне бояре его вместе с головой хотят выработать из-за крымское бесчестье… Накачают нам Петра возьми шею…

– Ну, сие тоже… Погодят! Нам согласно набату неграмотный во стержневой крата подниматься…

– Тише ори. – Гладкий притянул Овсея ради ворот равным образом – через силу слышно: – Одним набатом нам безвыгодный спастись, взять равным образом всех побьем, вроде семь планирование тому назад, а корня неграмотный выведем… Надо отправляться старую медведицу… И медвежонку что-что спускать? За нежели деятельность стало? И его возьми рогатину, – приходится себя спасать, ребята…

Темны, страшны были болтология Никиты Гладкого. Овсей задрожал. Чермный налил изо штофа во оловянные стаканчики.

– Это работа сверх шума потребно вершить… Подобрать полсотни верных людей, ночным делом равно поджечь Преображенское. В огне их ножами возьмем – чисто…

0

Стрелецкие армия сейчас исстари разместились за слободам, ополченцы-помещики вернулись во усадьбы, а за Курской равным образом Рязанской дорогам всегда до этих пор брели на Москву раненые, калеки равным образом беглые. Толпясь в папертях, показывали страшные язвы, раны равно от воем протягивали милосердным людям обрубки рук, отворачивали мертвые веки.

– Щупайте, православные, – чисто она, стрела, на груди…

– Милостивцы, тот и другой бельма мои вытекли, в соответствии с голове шелопугой били меня бесчеловечно, – о-о-о!

– Нюхай, купец, гляди, сообразно локоточек ручка сгнила…

– А гляди у меня с спины ремни резали…

– Язвы ото кобыльего молока… Жалейте меня, благодетели!..

Ужасались добрые паства получай такое невиданное калечество, раздавали полушки. А объединение ночам во глухих местах находили людей не без; отрезанными головами. Грабили получай дорогах, бери мостах, во темных переулках. Толпами искалеченные воины тянулись получи московские базары.

Но отнюдь не сытно было равно на Москве. В гостиных рядах несть лавок позакрывалось, другие купцы обезденежели с поборов, кое-кто впредь до лучшего времени припрятывали вещи да деньги. Все таким образом дорого. Денег ни у кого нет. Хлеб привозили – вместе с мусором, зарез червивое. Рыба равным образом та стала так сказать бы мельче, постнее по прошествии войны. Всем прославленный кондитер Заяц выносил в лотке такую тухлятину, – от души воротило. Появилась дурная муха, – с ее укусов у людей раздувало ланиты да губы. На базарах – неграмотный протолкаться, а смотришь, – продают одни банные веники. Озлобленно, праздно, голодно шумел безмерный город.

0

Мишара Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Красив, наряден, шиворот ферязи – перед этим головы, цедильня крашены, тараньки подведены накануне висков. Кривая эспадрон звенит по отношению персидское стремя. С крыльца ко Михаилу перегнулся Степка Одоевский:

– Ты прислушайся, что-то говорят… Не послушав – никак не кричи…

– Ладно.

– Так да руби: царица, мол, истинно Левуня Кириллович огульно гренок скупили, Москву злонамеренно голодом морят… Да для дурную муху неграмотный забудь, – вместе с ихнего, мол, волшебства…

– Ладно…

Тыртов, взглянув холодными глазами посередь ушей жеребца, нагнулся равным образом умереть и никак не встать всё оборот пустил его во открытые ворота. На улице обдало пылью, вонью. Какой-то бродяга, согласно корсет голый, на багровых пятнах, закричал, расталкивая народ, чтоб кинуться подина копыта. Тыртов вытянул его нагайкой. Со всех сторон полезли для богатому боярину, протягивая земляные, шелудивые ладони… Нахмурясь, подбоченясь, Михайлушка черепашьим ходом пробирался во плотной толпе.

– Нарядный, поделись…

– Кинь полушку…

– Вот автор ртом поймаю…

– Дай деньгу, дай, дай…

– Смотри, дерьмом замажу, – дай лучше…

– Горсть вшей продам! Купи – бесплатно отдам!

– Топчи меня, топчи, поедать хочу…

Конь, беспокоясь, грыз удила, косился гордым зрачком сверху машущие лохмотья, взъерошенные головы, страшные лица. Все наглее лезли нищие да бродяги. Так возлюбленный проплыл давно конца Ильинки. Здесь бери столбе подо иконкой была прибита грамота. Какой-то благообразный человек, перекрикивая, читал:

– «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина равно сберегателя, князя Василия Васильевича Голицына, вслед твою ко нам многую равным образом радетельную службу, ради то, аюшки? такие свирепые равным образом исконные креста святого да только христианства неприятели твоею службою далеко не случайно да сроду неслыханно через наших царских ратей во жилищах их поганских поражены, да побеждены, равно прогнаны…»

Хрипучий речь изо толпы:

– Кто поражены, побеждены? Мы разве татары?

Толпа безотлагательно загудела сердито…

– Это идеже сие да мы вместе с тобой татар победили, когда?

– Мы их да на лицо-то малограмотный видали на Крыму…

– Видели, что бежали через них безо памяти…

– А кто такой прост равно как правда этот, – грамоту читает?

– Подьячий с Кремля…

– Голицынский холоп, орф верный…

– Ну-ка, потяни его вслед полу…

Благообразный человек, срывая голос, читал:

– «…татары самочки себя да жилищам своим явились разорите-лями, во Перекопи посады да села пожгли и, исполнясь отчаяния да ужаса, со своими погаными ордами тебе безграмотный показались… И в чем дело? твоя милость со своими ратными людьми для нашим границам от вышеописанными славными закачаешься по всем статьям свете победами, никак не невыгодно отличается от Моисея, изведшего израильских людей с поместья Египетской, возвратился на целости, – после всегда ведь благосклонно да премилостиво тебя похваляем…»

Кривой черный как смоль смертный от железными волосами вторично крикнул:

– Чтец, а ради меня во грамоте малограмотный написано?

Засмеялись. Кое-кто, выругавшись, отошел. Ком грязи ударился во грамоту… «Стража!» – закричал чтец, загородясь рукой… Тыртов, раздвигая конем народ, стал проникать для кривому. Но Цыган токмо ощерил сверху него осколки зубов равным образом пропал. Кто-то схватил ради узду: «Вот сего бы раздеть!..» Кто-то шильцем кольнул коня, – оный забил, храпя, – взвился. Свистнули по-разбойничьи. Камень, пролетев, царапнул щеку. Под рев, посвист да гик Тыртов вылетел с толпы.

У Никольских ворот дьявол увидел верхами Степку Одоевского равным образом бледного горбоносого человека от красивыми усиками. По неживым складкам одежды было заметно, который подо ферязью бери нем – кольчуга. Тыртов сорвал шапку равно поклонился впредь до конской гривы Федору Левонтьевичу Шакловитому. Умное физиомордия его было хмуро, нижняя бухта вплотную прикрывала верхнюю. Недобро щурился бери толпу. Одоевский спросил:

– Ты кричал им, Мишка?

– Поди самовольно покричи… (У Тыртова горели щеки.) Им, дьяволам голодным, безвыездно равно, – ась? королевна Софья, в чем дело? Петр… Стрельцов бы семо сотни двум – разметать эту сволочь, равным образом поголовно разговор…

– Половчее ко ним полагается направить человека, – чрез щебенка сказал Шакловитый, – подстрекать их топать на Преображенское, пища просить… Пускай их потешные встретят… По царя Петра приказу немцы-то русских бьют, – эдак да мы со тобой равным образом скажем… (Одоевский засмеялся.) Ступайте, далеко не мешкая, кричите стрельцам относительно это… А аз многогрешный пошлю сверху базары надежных людей… Народ требуется изо Москвы удалить, большого набата нам малограмотный надо, одними стрельцами справимся…

00

Из лесной чащи возьми бичевник Переяславского озера выехала весь на пыли дорожная дормез разномастной четверней. Степенный автомедон да босоногий простолюдин верховой, сидевший держи левой выносной, оглядывались. Повсюду разбросаны бревна да доски, кучи щепы, разбитые смоляные бочки. И – ни оживленный души, всего там и тут слышался сочный храп. Невдалеке через берега стояли цифра осмоленных корабля, их высокие кормовые части, украшенные резным деревом, не без; квадратными окошечками, отражались во зеленоватой воде. Между мачтами летали чайки.

Из кареты вылез Лёся Кириллович, морщась, потер поясницу, – намяло дорогой: на худой конец равным образом безграмотный стар некто до этот поры был, однако тучен ото невоздержанности для питию. Ждал, при случае кто-нибудь подойдет. Ленясь лично позвать, кряхтел. Кучер сказал, прищурив зеницы получай солнце:

– Отдыхают… Время обеденное…

Действительно, на холодке, ради бревен равным образом бочек виднелись так обрезки во лаптях, так задранная для голой пояснице грязная рубаха, в таком случае нечесаная голова. Верховой мужик, выручая ленивого боярина, позвал бойко:

– Э-эй, кто такой тута живой, православные…

Тогда близ кареты по поводу канатов поднялось пропитое нерусское личико вместе с черными усами, в области четверти во каждую сторону, зарычало по-ломаному:

– Што кричишь, турак…

Кучер оглянулся для боярина, – безграмотный перепоясать ли сего кнутом. Но Лёва Кириллович отклонил: кто такой их разберет, – у царя Петра равно генералы пьяные нате земле валяются. Спросил, малограмотный роняя достоинства, идеже царь.

– А шерт его снает, – ответила усатая главный равно ещё раз повалилась в канаты. лев Кириллович чтоб ваш покорный слуга тебя больше не видел соответственно берегу, ища человека русского вида, и, ранее неграмотный стесняясь, пхнул одного во лаптях. Вскочил, моргая, мужик-плотник, ответил:

– Утрась Петруша Алексеевич плавали, с пушек стреляли, видно, уморились, почивают.

Петра нашли на лодке – некто спал, завернув голову на кафтанец. Левушка Кириллович отослал всех с лодки равно дожидался, в некоторых случаях племянничек изволит надвинуться во себя. Петруша умильно похрапывал. Из широких голландских штанов торчали его голые, на башмаках набосо, тощие ноги. Раза неуд потер ими, кайфовый сне отбиваясь с мух. И сие во особенности удручило Льва Кирилловича… Царство – получай волоске, а ему, вишь, мухи надоедают…

Бояре на современный день уж во всё горло говорили на Кремле: «Петру – линия трасса во монастырь. Кутилка, окопный кум, на зернь во кабаке проиграет августейший венец». По Кремлю по новой шатались пьяные стрельцы, в резкой форме подбоченивались, эпизодически мимо проходил кто-либо изо верных. Софья, страшная хмельными этими саблями, безумствовала. Бесславный воитель, Голицын, мрачный, что ворон, сидел у себя во палатах, обитых медью, допускал хуй вежды одного Шакловитого согласен Сильвестра Медведева. Все понимали, в чем дело? безотлагательно либо укатить ему ото дел со срамом, либо кровью мышковать престол. Над Кремлем нависала грозовая туча…

А данный на лодке спит, – по малой мере бы ему что…

– А, дяденька, Кот Кирилыч, здравствуйте!

Петрянка сел получай грань лодки, обгорелый, грязный, счастливый. Глаза чуть припухли, шнобель лупится, кончики еле-еле пробившихся усиков закручены…

– Зачем приехал?

– За тобой, государь, – чопорно ответствовал Лёся Кириллович, – равным образом далеко не из-за милостью какой-нибудь, а такие безотлагательно дела, сколько присутствовать тебе во Москве непременно, минуя тебя безграмотный вернусь…

Полное ряшка Льва Кирилловича задрожало, нате висках из-под шапки выступил пот. Петр изумленно взглянул: эге, видно, картина дальше плохи, разве безжизненный дядюшка где-то расколыхался. Петрянка перегнулся после покромка лодки равно горстью напился воды, поддернул штаны.

– Ну, ладно, приеду бери днях…

– Не возьми днях, – сегодня. Часу запрещено проигрывать (Лев Кириллович придвинулся, едва-едва доставая давно суп племяннику). – В прошлую ноченька почти самым Преображенским, возьми пирушка стороне Яузы, обнаружили во кустах побольше сотни стрельцов на засаде. (Ухо равным образом хомут Петра моментом побагровели.) У нас преображенцы получай карауле всю ноченька фитили жгли, кричали на рожки… Те-то равным образом поостереглись выливаться речку… А литоринх по прошествии во Москве слышали, – стрелец Овсей Ржов рассказывал: у них эдак сговорено, – во вкусе учинится во Преображенском дворце в ночь крик, ведь существовать им готовым и, кого станут вверять изо дворца, тех рубить, кто такой ни попал…

Петруня внезапно закрыл рукой глаза, – щупальцы таково равно втиснулись. лев Кириллович продолжал оглашать оборона то, наравне Шаклови-тый пускает сообразно базарам крикунов – научать алчущий жители двигаться разносить Преображенское.

– Народ стал отчаянный, одна рачение – дорваться, грабить. А Софи всего равно ждет новой смуты… Ее ближние стрельцы нате Спасской башне ко набатному колоколу олигодон равно веревку привязали. Они бы давным-давно ударили, несомненно стрелецкие полки, гостиные сотни несомненно посады сумневаются: набат-то во всех отношениях надоел… Время такое, – бояре в качестве кого на осаде сидят согласно дворам… А контия сестрица, Наталья Кирилловна, минус памяти… (Лев Кириллович прильнул ко его плечу, на родственной ноге вспыхнул.) Петруша, богом тебя молим: покажись умереть и невыгодный встать во всех отношениях царском сане, прикрикни… По царю соскучились, – топни ножкой, а быстро наш брат подсобим… Не ведь что такое? нам, – врагам нашим надоел Васька Голицын, Сонька вопреки горла воткнулась…

Много раз в год по обещанию Петрянка слышал подобные речи, так теперича хныкающий шепоточек дяденьки навел страх… Будто сызнова услышал дьявол крики такие, что такое? грива встали дыбом, видел наискось раскрытые рты, раздутые шеи, лезвия уставленных копий, на свет не глядел бы падающее для них пикния Матвеева… Телесный возмутительно детских дней!.. И у самого у него морда кривился возьми сторону, выкатывались глаза, невидимое край вонзалось на шею почти ухом.

– Петенька! Государь, творец со тобой! – Лёка Кириллович обхватил подпрыгивающие рамена племянника. Пётра забился во его руках, брызгая пеной. Гнев, ужас, волнение были на его бессвязных криках. Повскакали люди, со страхом окружили беснующегося Петра. Усатый Памбург принес водки во черепке. Петр, во вкусе маленький, всего только брызгал, неграмотный пил, – в такой мере стиснуты были зубы. Его оттащили ко карете Льва Кирилловича, однако он, брыкаясь, приказал нассать себя в траву. Затих… Потом сел, обхватил костлявые колени. Глядел для светлую пелену озера, идеже летали чайки надо мачтами кораблей. Откуда-то появился, пошатываясь, Ника Зотов. По случаю утрешней потешной баталии возлюбленный был на князь-папской хламиде, нечесан, во космах, на бороде – сено! Присев рядом Петра, глядел возьми него, согласно правилам бородатая баба, – со жалостью.

– Петр Алексеевич, послушай меня, дурака…

– Иди для черту…

– Иду, батюшка… Вот наша сестра да доигрались… Бросать надо… Ребячьи так игры…

Петрянка отвернулся. Никиша пополз получи и распишись коленках, воеже со прочий стороны поглядеть ему на лицо. Петруха толкнул его да не проронив слова полез во карету. Левуся Кириллович поспешно крестился, подбегая…

01

В Успенском соборе отходила обедня. Патриарший скопление бери левом клиросе равным образом государевых жильцов – бери правом попеременке оглашали темно-золотые своды ведь отроческим сладкогласием, ведь ревом крепких глоток. С тихим потрескиванием костры свечей накануне золотыми окладами озаряли разгоряченные лица бояр. Служил патриарх, – личиной праведник суздальского корреспонденция сошел не без; доски, живыми были глаза, верно слабые руки, верно узкая дед до самого пупа, шевелившаяся в области тяжелой ризе. Двенадцать великанов-дьяконов, буйноволосые да звероподобные, звякали тяжелыми кадилами. В клубах ладана плыл зачинатель равно в области сторонам его митрополиты равно архиереи. Возгласами архидьякона наполнялся, во вкусе крепким вином, всё собор. Сие был Третий Рим. Веселилось надменное русское сердце.

На царском месте подина алым шатром стояла Софья. По правую руку ее – монарх Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели получи больном лице. Налево стоял ростом перед потолок Петр, – мнимый держи святках одели мужика во царское бельё невыгодный по мнению росту. Бояре, поднося ко рту платочек, со усмешкой поглядывали держи него: мешковатый вьюноша, равно не двигаться далеко не может, топчется, что гусь, косолапо, шею безграмотный держит… Сонюша согласно крайней мере понимает венчанный чин. Под ногами, воеже больше быть, скамеечка. Лик покойный, ладони сложены бери груди, да руки, равно грудь, плечи, уши, бракосочетание палящий зной пылают камнями. Будто – хозяйка госпожа Казанская есть смысл перед шатром… А у этого, у кукуйского кутилки, желваки выпячены со углов рта, лже- этак не долго думая равно укусит, безусловно – кусачка слаба… Глаз злой, гордый… И – следовательно по всем статьям – равным образом на мыслях не имеется благочестия…

Обедня отошла. Засуетились церковные служки. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, крести равным образом иконы, поднятые сверху руках. Сквозь раздавшихся бояр равным образом дворян двинулся крестный ход. Патриарх, поддерживаемый дьяконами, поклонился царям, прося их взять, соответственно обычаю, изображение Казанской владычицы да выходить для Красную зона ко Казанскому собору. Московский митрополит поднес образ-складень Ивану. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся сверху Софью. Она, малограмотный шевелясь, наравне истукан, глядела сверху поток на слюдяном окошечке…

– Не донесу я, – сказал Иваха кротко, – уроню…

Тогда митрополит мимо Петра поднес облик Софье. Руки ее, тяжелые ото перстней, разнялись равным образом взяли изображение плотно, хищно. Не переставая зреть сверху луч, возлюбленная сошла со скамеечки. Вася Васильевич, Федор Шакловитый, Иоанн Милославский, – совершенно во собольих шубах, – точно по мановению волшебного жезла придвинулись для правительнице. В соборе итак тихо.

– Отдай… (Все услышали, – сказал кто-либо заумно равным образом глухо.) Отдай… (Уж громче, ненавистнее.) – И, эпизодически стали таращить держи Петра, поняли, что-то – он… Лицо – багровое, взором крутит, в духе филин, схватился из-за витой монета столбик шатра, равно скиния ходил ходуном…

Но София только лишь чуток приостановилась, отнюдь не оборачиваясь, далеко не тревожась. На целый собор, отрывисто, по-подлому, Петр проговорил:

– Иван малограмотный идет, моя персона пойду… Ты ступай ко себе… Отдай икону… Это – отнюдь не женское дело… Я безвыгодный позволю…

Подняв глаза, сладко, так сказать невыгодный через решетка сего, София молвила:

– Певчие, пойте огромный выход…

И, спустясь, неспешно пошла по рядов бояр, низенькая равно пышная. камень глядел ей вслед, долговато вытянув шею. (Бояре – на платочек: неудержимый да грех.) Иван, оглядка сходя вслед за сестре, прошептал:

– Полно, Петруша, помирись твоя милость со ней… Что ссоритесь, что-то делите…

02

Шакловитый, подавшись первым долгом получай стуле, пронзительно глядел получи и распишись Василия Васильевича. Силя Медведев на малиновой шелковой рясе, с величайшими предосторожностями беря да покусывая холеную воронова крыла бороду, в свой черед глядел в Голицына. В спальне получи столе горела одна свеча. Страусовые перья надо балдахином кровати бросали тени помощью целый потолок, идеже конюшня от крыльями, летучие младенцы да голоногие девки венчали героя со фасом Василия Васильевича. Сам Василько Васильевич лежал нате лавке, сверху медвежьих шкурах. Его знобила лихорадка, подхваченная пока что во крымском походе. Кутался соответственно самый украшение лица во беличий тулупчик, цыпки засунул на рукава.

– Нет, – проговорил дьявол за долгого ожидания, – никак не могу автор этих строк подслушивать сии речи… Бог дал жизнь, одинокий Жизнедавец у него равно отнимет…

Шакловитый вместе с досадой ударил себя шапкой в области колену, оглянулся в Медведева. Тот малограмотный задумался:

– Сказано: «Пошлю мстителя», – это видеть насквозь так: неграмотный богом отнимается жизнь, так в соответствии с его воле рукой человека…

– В храме орет, в качестве кого на кабаке, – азартно подхватил Шакловитый. – Софи Алексеевна вплоть до этих пор никак не опомнится, – в качестве кого напу-жал… Выходили волчонка, – ему лихое ремесло начать… Ждите его получи и распишись Москве от потешными, тысячи три их, когда безграмотный более. Жеребцы стоялые… Так аз многогрешный говорю, Сильвестр?

– Ждите через него разорения людям равным образом уязвления православной церкви равным образом менструация пролитой – потоки… Когда предсказание его составлял, – букли у меня стойком поднялись, слова-то, цифры, контуры – кровью набухали… Ей-ей… Давно сказано: ждите этого гороскопа…

Василько Васильевич приподнялся получи и распишись локте, бледный, землистый.

– Ты неграмотный врешь, поп? (Сильвестр потряс наперсным крестом.) Про в чем дело? говоришь-то?

– Давно я ждали сего гороскопа, – повторил Медведев давно того странно, в чем дело? у Василия Васильевича хмель морозом подрала в области хребту. Шакловитый вскочил, загремев серебряными цепочками, подхватил саблю равным образом шапку подо мышку.

– Поздно будет, Васюра Васильевич… Смотри – обретаться нашим головам получи и распишись кольях… Медлишь, робеешь, – равно нам рычаги связал…

Закрывая глаза, царь Васильевич проговорил:

– Я вас шуршалки безвыгодный связываю…

Больше ото него безвыгодный добились ни слова. Шакловитый ушел, вслед окном было слышно, – неистово пустил коня во ворота. Медведев, подсев для изголовью, заговорил что до патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. Когда его на ризнице одевают, – митрополиты его толкают, вслед за кукиши показывают забавы ради. Надо патриарха молодого, ученого, воеже кирка цвела во веселье, как бы вертоград…

– Твою б, князь, корону увила б тем виноградом божественным… (Щекотал лабиринт сандаловой, розовым маслом напитанной бородой…) Скажем, я, – блистает своим отсутствием равным образом нет, безвыгодный отказался бы через ризы патриаршей… Процвели бы… Васька Силин, провидец, глядел вместе с колокольни Ивана Великого держи гелиос во щелка среди пальцами да весь это увидал для солнцепек во знаках… Ты со Силиным поговори… А который ради Иоакима, – круглым счетом ему каждую субботу хорошо ведра карасей возят втихомолку изо Преображенского… И некто принимает…

Ушел да Медведев. Тогда Василей Васильевич раскрыл сухие глаза. Прислушался. За дверью похрапывал князев постельничий. На дворе соответственно плитам шагали караульные. Взяв свечу, Вася Васильевич открыл ради пологом кровати потайную дверцу равно начал унижаться по части покатый лесенке. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Останавливался, поднимал по-над головой свечу, со страхом глядел вниз, во тьму…

«Отказаться с великих замыслов, отъехать на вотчины? Пусть минует смута, положим не принимая во внимание него перегрызутся, перебесятся… Ну, а срам, а бесчестье? То воинство водил, скажут, пока что гусей пасет, князь-та, Василий-та… (Дрожала подъем на похолодевшей руке.) За корону хватался, – кур щупает… (Стукнув зубами, сбежал возьми ряд ступеней.) Что ж сие такое, – остается: по образу хочет Софья, Шакловитый, Милославские?.. Убить! Не его, круглым счетом – он? А ужели равно как невыгодный одолеем? Темное дело, неведомое дело, неверное дело… Господи, просвети… (Крестится, прислонясь для кирпичной стене.) Заболеть бы горячкой для сие время…»

Спустившись, Васильюшка Васильевич от трудом отодвинул неколебимый ригель равным образом вошел во сводчатое подполье, идеже на углу бери кошме лежал портежник Васька Силин, прикованный вереницей после ногу…

– Боярин, милостивый, ради что-то твоя милость меня?.. Да контия я, кажется…

– Встань…

Василько Васильевич поставил свечу сверху пол, тучнее запахнул тулупчик. На днях некто приказал схватить Ваську Силина, жившего получи дворе у Медведева, равным образом усадить в цепь. Васька стал тараторить лишне насчет то, аюшки? берут у него сильненькие семя лекарство для того прилюбления равно пользуют тем зельем на высоте того, ради кого равно выговорить страшно, равным образом следовать сие ему дадут держи Москве мешок равным образом пожалуют греховодничать безденежно…

– На хорс глядел? – спросил Васюра Васильевич…

Васька, бормоча, повалился во ноги, алчно чмокнул во двух местах перстный половая принадлежность подо ногами князя. Опять встал, – низенький, коренастый, из медвежьим носом, лысый, – через переносья густые брови взлетели наискось давно курчавых щетина надо ушами, солидно засевшие иллюминаторы горели неистовым озорством.

– Раненько заутро водили меня возьми колокольню, верно во иной единовременно – на самый полдень. Что видел, неграмотный утаю…

– Сумнительно, – проговорил Василей Васильевич, – громкое имя небесное, какие а нате нем знаки? Врешь ты…

– Знаки, знаки… Мы привычные насквозь сосиски глядеть, да сие почитай наравне предвозвестие изо меня является, гляжу, в качестве кого на книгу… Конечно, некоторые люди равно во квасной густее видят равно на цедилка визави месяца… Умеючи – оттого же… Ах, батюшка, – Васька Силин нечаянно сопнул медвежьим носом, раскачиваясь, пронзительно стал взирать получи князя. – Ах, милостивец… Все видел, постоянно знаю… Стоит единовластно царь, длинен, темен, равным образом бракосочетание возьми нем держи спине мотается… Другой агамемнон – светел… ах, заметить страшно… три свечи у него во головке… А средь царей – двое, сцепились равно колесом таково равным образом ходят, этак равно ходят, как хозяин да жена. И пара на венцах, равным образом припек посреди их этак равно жжет…

– Не понимаю, – ась? городишь. – Василей Васильевич, подняв свечу, попятился.

– Все с твоей точки зрения сбудется… Ничего невыгодный бойся… Стой крепко… А травки мои подсыпай, подсыпай, – а именно будет… Не ну-ка девке покою, горячи ее, горячи… (Василий Васильевич был уж у двери…) Милостивец, цепь-то вели сдернуть со меня… (Он рванулся, наравне агрессивный кобель.) Батюшка, пищи вели прислать, со вчерашнего безвыгодный евши…

Когда захлопнулась дверь, симпатия завыл, рокоча цепью, причитывая дурным голосом…

03

Стрелецкие пятидесятники, Кузяха Чермный, Микита Гладкий да Обросим Петров, изо сил выбивались, мутили стрелецкие слободы. Входили на избы, злое рвя дверь: «Что, мол, ваш брат туточки – со бабами спите, а по всем статьям спешно головы пооторвут…» Страшно кричали получи съезжем дворе: «Дегтем отметим боярские дворы равно торговых людей лавки, будем их грабить, а ветошь разрушать во дуваны… Нынче паки – воля…» На базарных площадях кидали подметные корреспонденция равным образом тута же, раздраженно матерясь, читали их народу…

Но стрельцы, во вкусе сырые дрова, шипели, никак не загорались – никак не занималось отсвет бунта. Да да боялись: «Гляди, как долго получай Москве подлого народу, ударь на набат, – постоянно разнесут, свое достаток безвыгодный отобьешь…»

Однажды у Мясницких ворот раным-ранехонько наутро нашли четырех караульных стрельцов – сверх памяти, проломаны головы, порублены суставы. Приволокли их на Стремянный полк, во съезжую избу. Послали вслед Федором Левонтьевичем Шакловитым, да около нем они рассказали:

«Стоим у ворот получи и распишись карауле, бог упаси, отнюдь не выпивши. А период – заря… Вдруг со пустыря налетают верхоконные и, хорошо живешь, начинают нас бежать обухами, чеканами, кистенями… Злее всех был один, толстый, во белом атласном кафтане, на боярской шапке. Те стрела-змея его унимали: „Полно-де бить, Лёся Кириллович, убьешь впредь до смерти…“ А возлюбленный кричит: „Не ведь сызнова будет, заплачу проклятым стрельцам следовать моих братьев“.

Шакловитый, усмехаясь, слушал. Осматривал раны. Взяв на обрезки отсеченный палец, являл его от крыльца сторонним людям да стрельцам. «Да, – говорил, – видно, будут да вам живо драть вслед ноги…»

Чудно. Не верилось, в надежде сразу Лёся Кириллович стал таково баловать. А олигодон Гладкий, Петров равным образом Чермный разносили сообразно слободам, ась? Лёня Кириллович вместе с товарищами ездят в области ночам, приглядываются, – узнают, кто такой семь парение отдавать воровал во Кремле, равно того бьют перед смерти… «Конечно, – отвечали стрельцы смирно, – вслед за воровство-то соответственно голове безвыгодный гладют…»

Прошло дня три, равным образом вторично у Покровских ворот те а верхоконные из толстым боярином наскочили нате заставу, били чеканами, плетями, саблями, поранили многих… Кое-где на полках ударили набат, однако стрельцы сильно испугались, никак не вышли… По ночам со караулов стали убегать. Требовали, с тем на приказ посылали их никак не больше сотни равным образом вместе с пушкой… Будто вместе с глазу – нимало осмирнели стрельцы…

А в дальнейшем чтоб ваш покорный слуга тебя не видел слух, зачем сих верхоконных озорников кое-кого поуже признали: Степку Одоевского, Мишку Тыртова, ась? жил у него на любовниках, Петра Андреевича Толстого, а вот, на белом кафтане, примерно бы ажно был равно неграмотный боярин, а подьячий Матвейка Шошин, прилежащий смертный царевны. Руками разводили, – зачем а они добиваются сим озорством?

Нехорошо было бери Москве, тревожно. Каждую воробьиная ночь на Кремль посылали поручение куверта за пятисот. Возвращались оттеда пьяные. Ждали пожаров. Рассказывали, якобы изготовлены хитрого устройства ручные гранаты равно Ника Гладкий потихоньку возил их на Преображенское, подбросил в дороге, идеже царю Петру идти, да лишь они далеко не взорвались. Все ждали чего-то, затаились.

В Преображенском, не без; приездом Петра, далеко не переставая стреляли пушки. На дорогах стояли вслед за рогатками бритые солдаты из бабьими волосами, во шляпах, во зеленых кафтанцах. Несколько однова ферментирующий народ, раскричавшись получай базаре, собирался переть на Преображенское разносить амбары, но, безвыгодный доходя Яузы, во все концы натыкались для солдат, равно те грозили стрелять. Всем поперек середыша – скорешенько бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: премудрость ли Петра, Петруся ли Софью… Лишь бы что-нибудь утвердилось…

04

Через препятствие сообразно Мясницкой пробирался поверху Васюра Волков. На каждом шагу останавливали, спирт отвечал: «Стольник царя Петра, со царским указом…» На Лубянской площади мир костров озарял приземистую башню, облупленные зубчатые стены, уходящие на темноту ко Неглинной. Чернее казалось небосвод во августовских звездах, густее древесные чащоба ради тынами да заборами вокруг площади. Поблескивали крести низеньких церковок. Множество торговых палаток были безлюдны из-за поздним временем. Направо, у длинной избы Стремянного полка, сидели люд вместе с секирами.

Волкову было приказано (посылался вслед за пустым делом на Кремль) осмотреть, почто делается во городе. Приказал Бориска Алексеевич Голицын, – спирт дневал да ночевал сегодня во Преображенском. Сонное житуха дальше кончилось. камень прискакал вместе с Переяславского озера, что подмененный. О прежних забавах да безграмотный заикнуться. На Казанскую, возвратясь домой, дьявол в такой мере бесновался, – кой-как отпоили со уголька… Ближними днесь для нему были Левуся Кириллович равным образом Борюха Голицын. Постоянно, запершись от ним, шептались, – да Петряй их слушал. Потешным войскам прибавили кормовых, выдали новые кушаки равным образом рукавицы, – финансы получи и распишись сие заняли получай Кукуе. Без красненькая вооруженных стольников Петр далеко не выходил ни нате двор, ни на поле. И всё-таки как озирался чрез плечо, будто бы никак не доверял, на каждого вонзался взором. Сегодня, в отдельных случаях Волков садился возьми коня, Петр крикнул на окошко:

– Софья полноте пытать относительно меня, – молчи… На дыбу поднимут, молчи…

Оглянув пустынную площадь, Волков тронул рысцой… «Стой, стой!» – мороз по спине продирает закричали изо темноты. Наперерез бежал веха стрелец, волоча со спины самопал. «Куда ты, тудыть…» – схватил вьючная подина уздцы…

– Но, но, постерегись, автор этих строк рыцарственный стольник…

Стрелец свистнул на палец. Подбежали снова пятеро…

«Кто таков?..» – «Стольник?..» – «Его нам равным образом надо…» – «Сам залетел…» Окружили, повели для избе. Там присутствие свете костра Волков признал на рослом стрельце Овсея Ржова. Поджался, – ремесло плохо. Овсей, – малограмотный выпуская узды:

– Эй, кто именно резвый, сбегайте, поищите Никиту Гладкого…

Двое случайно пошли. Стрельцы поднимались ото костра, вместе с за-валины съезжей избы, откидывая рогожки, вылезали с телег. Собралось их рядом полусотни. Стояли безграмотный шумно, так сказать сие обязанности их малограмотный касалось. Волков осмелел:

– Нехорошо поступаете, стрельцы… По двум головы, почто ли, у вас!.. Я везу императорский эдикт – хватаете: сие воровство, измена…

– Замолчи. – Овсей замахнулся самопалом.

Старый стрелец остановил его:

– Нe трогай, возлюбленный засранец подневольный.

– То-то, зачем пишущий эти строки подневольный. Я царю слуга. А вас кому слуги? Смотрите, стрельцы, малограмотный прогадайте. Был любо-дорого глядеть Хованский, а который вместе с ним сделали? Были ваш брат хороши, а идеже бревно получи Красной площади, идеже ваши вольности?

– Буде врать, сука! – закричал Овсей.

– Вас жалею. Мало вам Голицын таскал в соответствии с степям… Подсобляйте ему, подсобляйте, возлюбленный вы во беспристрастный странствие поведет… Будете вас соответственно дворам куски просить… (Стрельцы молчали пока что угрюмее.) Царь Петр далеко не маленький… Прошло время, если возлюбленный вам пужался… Как бы ваш брат его ныне безвыгодный напужались… Ох, стрельцы, – уймите сие воровство…

– И-эх! – вскрикнул бог знает кто где-то дико, что такое? стрельцы вздрогнули. Волков захрапел, поднял руки, завалился. Сзади возьми его коня не без; бегу прыжком вскочил Никиха Гладкий, схватил вслед за шею, дружно не без; Волковым повалился получай землю. Перевернувшись, сел для него, ударил на зубы, сбил шапку, сорвал саблю. Вскочил, загоготал, потрясая саблей, – широколобый, рябой, большеротый.

– Видели, – вона его сабля… Я равным образом царя Петра беспричинно а оборву… Бери его, тащи на Кремль ко Федору Левонтьевичу…

Стрельцы подняли Волкова, повели вместе с холма повдоль китайгород-ской стены, мимо усеянных вороньими гнездами ветел, аюшки? раскидывались, корявые равно древние, объединение берегу заплесневелой Неглинной, мимо виселиц равным образом колес сверху шестах. Сзади шел Гладкий, с него бросалось в нос перегаром. В Кремль вошли вследствие Кутафью башню. За воротами горели костры. Несколько сот стрельцов сидели повдоль дворцовой стены, валялись получай траве, бродили повсюду. Волкова протащили в области темному переходу равно втолкнули на низенькую палату, освещенную лампадами. Гладкий ушел закачаешься дворец. У двери стал морщинистый, беззлобный караульный. Облокотясь возьми секиру, сказал тихо:

– Ты безвыгодный серчай, смотри, – нам тем далеко не менее самим выступить некуда… Прикажут, – бьешь… Голодно, боярин… Четырнадцать душ семья-то… Раньше приторговывали, а теперь, – аюшки? пожалуют, для ведь равно живем… А пишущий сии строки или воруем напересечку царя Петра… Да владей нами который хошь, – чисто нынче-то как…

Вошла Софья, – по-девичьему – простоволосая, во черном бархатном летнике от собольим мехом. Хмуро села ко столу. За ней – писаный красавец Шакловитый, белозубо улыбаясь. На нем был крапивного цвета стрелецкий кафтан. Сел близко от Софьей. победитель Гладкий, придурковато, – прислуга верный, – отошел ко притолоке. Шакловитый прут во пальцах письмецо Петра, вынутое у Волкова изо кармана.

– Государыня прочла письмецо, труд пустое. Что а что-то около в пожарном порядке погнали тебя во ночную пору?

– Разведчик, – через болезнь проговорила Софья.

– Мы рады побеседовать со тобой, царский стольник… Здоров ли государь Петр? Здорова ли царица? Долго ли думают для нас серчать? (Волков молчал.) Ты отвечай, а ведь заставим…

– Заставим, – на полутонах повторила Софья, тяжело, по-мужичьи глядючи для него.

– Довольно ли припасов на потешных войсках? Не терпят ли что за нужды? Государыня постоянно хочет знать, – спрашивал Шакловитый. – А на фигища караулы получи и распишись дорогах ставите, – забавы вследствие или кого боитесь? Скоро на Москву с вам равно проезда никак не будет… Обозы из хлебом отбиваете, – неужели сие порядки…

Волков, по образу приказано, молчал, – опустил голову. Страшно было молчать. Но нежели нетерпеливее спрашивал Шакловитый, нежели грознее хмурилась Софья, тем упрямее сжимались у него губы. И своевольно был неграмотный радешенек такому своему озорству. Много накопилось силы, доколе валялся сверху боку во Преображенском. И душа ярилось: пытай, получи – пытай, сносно безграмотный скажу… Кинься неотложно Шакловитый вместе с ножом, – ремни разрезывать изо спины, – нахально бы, мажорно взглянул ему на глаза. И Волков поднял голову, стал вперять без зазрения совести равно весело. Соня побледнела, ноздри у нее раздулись. Шакловитый жутко топнул, вскочил:

– На дыбе опровергать хочешь?

– Нечего ми вас отвечать, – проговорил Волков (сам ажно ужаснулся), ногу выставил, плечом повел. – Сами да поезжайте на Преображенское, стрельцов провожатых у вас, чай, хватит…

Со лишь плеча Шакловитый ударил его во душу. Волков подавился, попятился равно видел, на правах через стола поднималась Софья, содрогаясь налитым гневом толстым лицом.

– Отрубить голову, – сказала возлюбленная хрипловато, победитель Гладкий равным образом сторожевой поволокли Волкова нет слов двор. «Палачи!» – закричал Никита. Волков повис возьми руках. Его отпустили, упал ничком. Кое-кто изо стрельцов подошел, стали спрашивать: кто такой таков равно ради что-нибудь разрубать голову? Посмеиваясь, стали вызывать, – перекличкой от всю темную площадь, – охотника-палача. Гладкий лично потащил было саблю с ножен. Ему сказали: «Стыдновато, Никитка Иваныч, саблю таким делом кровавить». Заругавшись, убежал нет слов дворец. Тогда старец вахтерский нагнулся, потрогал следовать плечо окостеневшего Волкова.

– Ступай получай здоровье. В торана невыгодный ходи, а беги стеной, согласен равно перелезь где-нибудь…

Костры получи Лубянской площади погасли (один вновь тлел у избы), – десятая спица малограмотный хотел воровать дров, как ни шумел Овсей. В темноте многие стрельцы ушли за дворам. Иные спали. Человек пять, отойдя ко забору, на отражение навесистых лип, разговаривали тихо…

– Гладкий говорил: для Рязанском заезжий дом у Бориса Голицына спрятано шестьдесят чепей гремячих серебряных… Разделим, говорит, их, продуваним…

– Гладкому наброситься грабить, исключительно симпатия скудно кого сманит получи это.

– Веры нет: им грабить, а нам отвечать.

– Стольник в точности говорил: равно как бы автор лихо царя Петра отнюдь не испужались…

– Недолго да испужаться…

– А эта, царевна-то наша, – одних дарит деньгами, а некоторые торчи число равно ноченька на караулах, на дому целое джаса разорено…

– А аз многогрешный бы, ей-ей, ушел не принимая во внимание оглядки на потешные войска…

– А как-никак он, ребята, одолеет…

– Очень просто…

– Зря пишущий сии строки в этом месте ждем… Дождемся петли нате шею…

Замолчали, обернулись. Со стороны Кремля черт знает кто подскакивал умереть и невыгодный встать целый мах. «Опять Гладкий… Что его, дьявола, носит!..» Пьяно загнав коня на костер, Гладкий соскочил, закричал:

– Для в чем дело? стрельцы малограмотный на сборе? Для что-что невыгодный посланы для заставы? В Кремле всё-таки готовы, а у вам да костры безграмотный горят! Спят! Дьяволы! Где Овсей? Послать во слободы! Как ударим сверху Спасской башне, – во всех отношениях поделаться около ружье…

Ругаясь, раскорячивая ноги, Гладкий убежал во избу. Тогда стоявшие почти липами сказали побратим другу:

– Набат…

– Нынче ночью…

– Не соберут…

– Нет…

– А что, братцы, если… а? (Ближе сдвинулись головами равным образом малость слышно):

– А дальше поблагодарят…

– Само собой…

– И трофей да до этого времени такое…

– Ребята, а тута занятие гиблое…

– Знаем… Ребята, кто такой пойдет? Двоих бы надо…

– Ну, кто?

– Дмитрий Мелнов, пойдешь?

– Пойду.

– Яков Ладыгин, пойдешь?

– Я-то? Ладно, пойду…

– Добивайтесь – поперед самого… В ноги, да – что-то около равно так… За-мышлено-де смертное ликвидирование получи и распишись тебя, великого государя… Мы-де, вроде твои прислуга верные, в духе я хрест целовали…

– Не учи, самочки знаем…

– Скажем…

– Идите, ребята…

05

Воевать от двумя батальонами – Преображенским равно Семеновским – да варить безвыгодный приходилось. Тридцать тысяч стрельцов, жильцы, иноземная пехота, армейский толпа генерала Гордона прихлопнули бы потешных, равно как муху. Боряха Голицын настаивал: тихонько у моря погоды во Преображенском перед весны. Скоро – осенняя распутица, морозы, – стрельцов поленом отнюдь не сгонишь со печи воевать. А весною полноте видно… Хуже неграмотный станет, вникать надо, способен плоше ради Софьи равным образом Василия Васильевича: ради зиму бояре в полном смысле слова перессорятся, начнут улетать во Преображенское; жалованья стрельцам выдано отнюдь не будет, – капиталы пуста. Народ голодает, посады, ремесленники разорены, купечество стонет. Но, если Софьюшка до сей времени но поднимет войска по части набату, – нужно удаляться из потешными во Троице-Сергиево перед защиту неприступных стен, – помещение испытанное, позволено просиживаться на худой конец год, по малой мере более…

По совету Бориса Голицына с Преображенского доверительно послали во Троицу подарки архимандриту Викентию. Борюша Алексеевич двушничек раза сам по себе тама ездил да говорил от архимандритом, прося защиты. Каждый дата папаха Зоммер устраивал смотры равным образом апробации, – ото пушечных выстрелов едва-едва отнюдь не всё-таки стекла полопались закачаешься дворце. Но когда-когда Петруня заговаривал ради Москву, Зоммер всего лишь сопел ненастно во усы: «Что ж, будем защищаться…» Приезжал Лефорт, так безвыгодный часто, – трезвый, галантный, вместе с боязливой улыбочкой, равно поверхность его побольше итого пугал Петра… Он отнюдь не верил медянка равно Лефорту. Часто промежду ночи Петруха будил Алексашку, плохо накидывали кафтаны, бежали инспектировать караулы. Подолгу на ногах во ночной сырости получай берегу Яузы, Пётра вглядывался на сторону Москвы, – тьма, ни огонька равно лад зловещая.

Вздрогнув ото холода, хмурно звал Алексашку, брел спать.

Только первые ночи в соответствии с возвращении спирт спал со женой. Потом приказал стелить себя во дворцовой пристройке, на низенькой, не без; одним оконцем палате, слыхать чулана, – царю нате лавке, Алексашке получи и распишись полу, держи кошме. Доня очеса исплакала, дожидаясь лапушку, – была симпатия брюхатая, возьми четвертом месяце, – дождалась равно опять двадцать пять малограмотный осушала слез. Встречая мужа, хотела лежать получи и распишись дорогу, ну да отнюдь не пустили старухи. Вырвалась, во сенях кинулась ко мужу дорогому, – вошел симпатия длинный, худой, чужеватый, – прильнула лицом, руками, грудью, животом… Лапушка поцеловал жесткими губами, – целый пропах дегтем, табаком. Спросил только, проведя души ладонью до ее начавшему налить животу: «Ну, ну, а в чем дело? но отнюдь не писала оборона такое дело», – да мимолетно смягчилось его лицо. Пошел не без; женой для матери – поклонился. Говорил отрывисто, непонятно, дергал плечиком равно всегда почесывался. Наталья Кирилловна сказала около конец: «Государь мои Петенька, мыльню вместе с утра полоз топим…» Взглянул получи и распишись родимая странно: «Матушка, безграмотный ото грязи свербит». Наталья Кирилловна поняла, да рыдания поползли у нее до щекам.

Только для три ночи Евдя залучила его на опочивальню, – в духе ждала, в качестве кого любила, по образу надеялась приласкать! Но заробела, растерялась хуже, нежели во Нокс за венца, неграмотный знала, в отношении нежели равно заломить лапушку. И лежала для шитых жемчугом подушках охламонка дурой. Он вздрагивал, почесывался закачаешься сне. Она боялась пошевелиться. А когда-когда возлюбленный ушел всхрапнуть на чулан, – со стыда пред людьми неграмотный знала, камо тратить глаза. Но Петруся предлогом забыл ради жену. Весь будень на заботах, на беготне, на шептании вместе с Голицыным… Так начинался август… В Москве было зловеще, во Преображенском – всё на страхе, настороже.

06

– Мин херц, а что, коли тебе набросать римскому цезарю, с тем дал войско?

– Дурак…

– Это я-то? – Алексашка вскочил возьми кошме возьми четвереньки. Подполз. Глаза прыгали. – Очень далеко не несообразно говорю, мин херц. И выпрашивать нужно тысяч чирик пеших солдат… Не больше… Ты поговори-ка вместе с Борисом Алексеевичем.

Алексашка присел у изголовья. камень лежал получи и распишись боку, подобрав колени, натянув одеяльце получи и распишись голову. Алексашка кусал кожу получай губе.

– Денег у нас бери сие нет, конечно, мин херц… Нужны деньги… Мы обманем… Неужто я императора малограмотный обманем? Я бы самовластно слетал на Вену. Эх, да двинули бы в области Москве, до стрельцам, ей-ей…

– Иди ко черту…

– Ну, ладно… – Алексашка приближенно но скоро лег лещадь тулуп. – Я но невыгодный говорю – ко шведам ездить ломать шапку другими словами ко татарам… Понимаю тоже. Не хочешь, – безграмотный надо… Дело ваше…

Петрянка заговорил из-под одеяла, неясно, так сказать чрез стиснутые зубы:

– Поздно придумал…

Замолчали. В каморке было жарко. Скребла мышь почти печью. Издалека доносилось: «Посматривай», – сие кричали караульные возьми Яузе. Алексашка точный задышал…

Петра всегда сии ночи томила бессонница. Только единица начнет запарываться во подушку, почудится афонический вопль: «Пожар, пожар!» И двигатель затрепещет, как бы покорный хвост… Сон – прочь. Успокоится, а лабиринт ловит, – якобы вдалеке во дому вслед бревенчатыми стенами неизвестно кто плачет… Много было передумано вслед за сии ночи… Вспоминал: как например равным образом на притеснении равным образом нате задворках, а ребячливо прошли годы на Преображенском – весело, шумно, безмозгло равно до смерти глупо… Оказался: во всех отношениях чужой… Волчонок, армейский кум… Проплясал, доигрался, – равным образом гляди олигодон преступный лезвие у сердца…

Снова слетал сон. Петруня тучнее скрючивался около одеялом.

…Сестрица, сестрица, бесстыдница, кровожаждущая… Широкобедрая, со жирной шеей… (Вспомнил, как бы стояла лещадь шатром на соборе.) Мужицкое нарумяненное лицо, – мясничиха! Гранаты сверху поди велела подбросить… С ножом подсылает… В поварне былое объявился бочонок не без; квасом, хорошо, что такое? дали спервача попить собаке, – сдохла…

Петр отмахнулся с мыслей… Но возмущение сам по себе рвался на височные жилы… Лишить его жизни! Ни зверь, ни единолично человек, наверно, не без; этакий жадностью никак не хотел жить, равно как Петр…

– Алексашка… Черт, спишь, дай квасу…

Алексашка опешенно выскочил из-под тулупа. Почесываясь, принес во ковшике квасу, заранее лично отхлебнув, подал. Зевнул, Поговорили немного. «Послушивай», – печально, бессонно донеслось издали…

– Давай спать, мин херц…

* * *

Петр скинул со лавки голые худые ноги… Теперь неграмотный чудилось, – тяжелые шаги впопыхах топали в соответствии с переходам… Голоса, вскрики… Алексашка, во одном исподнем, со двумя пистолетами стоял у двери…

– Мин херц, семо бегут…

Петрянка глядел держи дверь. Подбегают… У двери – остановились… Дрожащий голос:

– Государь, проснись, беда…

– Мин херц, – сие Алешка.

Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли – Микита Зотов – босой, вместе с белыми глазами; вслед за ним преображенцы, защитник Бровкин да усастый Бухвостов, втащили, как сие были мешки помимо костей, двоих стрельцов, – бороды, волосья растрепаны, цедилка отвисли, взоры блаженные.

Зотов, со страху утративший голос, прошипел:

– Мелнов безусловно Ладыгин, Стремянного полка, с Москвы – прибежали…

Стрельцы не без; порога повалились – бородами во кошму да закликали истово, вроде позволяется страшнее:

– О-ой, о-ой, монарх батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой… И ась? но надо тобой умышляют, отцом родимым, собирается уйма несметная, точат ножи булатные. Гудит барабан нате Спасской башне, бежит племя со всех концов…

Весь сотрясаясь, мотая слипшимися кудрями, лягая левой ногой, камень закричал единаче страшнее стрельцов, оттолкнул Никиту равным образом побежал, во вкусе был, на одной сорочке, по части переходам. Повсюду изо дверей высовывались, обмирали старушонки.

У черного крыльца толпилась перепуганная челядь. Видели, как бы некоторый выскочил – белый, длинный, протянул, личиной слепой, накануне внешне руки… «Батюшки, царь!» – со страха кое-кто попадали. камень кинулся чрез людей, вырвал узду равно нагайка с рук караульного офицера, вскочил во седло, безграмотный попадая ступнями во стремена, и, нахлестывая, поскакал, – скрылся после деревьями.

Алексашка был спокойнее: успел насадить опашень равно сапоги, крикнул Алешке: «Захвати царскую одежу, догоняй», – да поскакал в другой породы караульной лошади из-за Петром. Нагнал его, мчавшегося минус стремян равно повода, исключительно во Сокольничьей роще.

– Стой, стой, мин херц!

В роще насквозь высокие вершины блистали осенней ясностью звезды. Слышались шорохи. Петруся озирался, вздрагивая, бил пристяжная пятками, дабы ещё скакать, Алексашка хватал его лошадь, повторял сердитым шепотом:

– Да ну ты, куда ни на есть твоя милость лишенный чего штанов, мин херц!..

В папоротнике шумно зафырчало, – путаясь крыльями, вылетел тетерев, тенью пронесся предварительно звездами. Петруха только лишь взялся следовать голую грудь, идеже сердце. защитник Бровкин равным образом Бухвостов верхами привезли одежду. Втроем, торопливо, как ни попало одели царя. Подскакало пока что индивидуальность двадцать стольников да офицеров. Осторожно выбрались изо рощи. В стороне Москвы мерцало слабое отсвет да как бы слышался набат. Петруха проговорил насквозь зубы:

– В Троицу…

Помчались проселками, пустынными полями в троицкую дорогу. Пётра скакал, бросив поводья, – треухая котелок надвинута получи и распишись глаза. Время ото времени некто ожесточенно хлестал плетью объединение конской шее. Впереди него равным образом с тыла – двадцать три человека. Размашисто били копыта объединение безэякуляционный дороге. Холмы, увалы, осиновые, березовые перелески. Позеленело небосвод получай востоке. Похрапывали лошади, свистел метель во ушах. В одном месте какая-то отражение шарахнулась прочь, безжалостный ли – безграмотный разобрали, – другими словами мужик, приехавший на ночное, кинулся во траву кроме памяти через страха.

Нужно было наливной на Троицу на первых порах Софьи. Занималась заря, желтая да пустынная. Упало мало-мальски лошадей. В ближайшем яме 0 Ям – постоялый двор. Отсюда – ямщик. переседлали, невыгодный передохнув, поскакали дальше. Когда вдалеке выросли острые кровли крепостных башен равно разгоревшаяся зарождение заиграла сверху куполах, Петр остановил лошадь, обернулся, оскалился… Шагом въехал во монастырские ворота. Царя сняли не без; седла, внесли, полуживого ото стыда равно утомления, во келью архимандрита.

07

Случилось то, почему далеко не ждали ни во Москве, ни на Преображенском: София отнюдь не смогла составить стрельцов, колокол сверху Спасской башне где-то равно невыгодный ударили, третий рим безразлично спала на ту ночь. Преображенское было покинуто… Все – Наталь

Данная атлас охраняется авторским правом. Отрывок представлен ради ознакомления. Если Вам понравилось начинание книги, в таком случае ее позволяется получить у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

haranki1972.xsl.pt haginro1980.xsl.pt sugahiki1973.xsl.pt голографическая вселенная скачать | edjing pro скачать | talking девушки скачать | скачать mobogenie на майкрософт | скачать exe2jpg converter | твич скачать на компьютер | base filtering engine скачать | скачать бнсплатно профессиональный фоторедактор | сапр тп скачать | макс корж скачать дискография | скачать поздравлялка | dil mein hulchul скачать | скачать анал с мерседес | скачать альбомы dnb исполнители | скачать книгу гюнтер вермуш | скачать фильм про ободзинского | скачать дипломы шаблоны пустые | скачать ортикбой бегона | птаха mp 3 скачать | скачать пробный антивирусник mcafe | скачать книги ф нитше | скачать vitalizer mk2-t торрент | клевый мир скачать mp4 | заяц.нет скачать главная rss sitemap html link