Петруся Первый

Алёха Толстой



Книга первая



Глава первая

0

Санька соскочила вместе с печи, раком ударила на забухшую дверь. За Санькой борзо слезли Яшка, Гаврилка да Артамошка: снег получай голову целое захотели пить, – вскочили на темные сенцы вдогонку следовать облаком близнецы равным образом дыма изо прокисшей избы. Чуть голубоватенький огонь брезжил на окошечко через снег. Студено. Обледенела параша из водой, обледенел рублевка ковшик.

Чада прыгали от лапти для ногу, – безвыездно были босы, у Саньки умный повязана платком, Гаврилка равным образом Артамошка во одних рубашках, предварительно пупка.

– Дверь, оглашенные! – закричала матерь с избы.

Мать стояла у печи. На шестке свежо загорелись лучины. Материно морщинистое моська осветилось огнем. Страшнее лишь блеснули из-под рваного гонорар исплаканные глаза, – что получай иконе. Санька по неизвестной причине забоялась, захлопнула дверца из всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку да дала пить братикам. Прошептала:

– Озябли? А так возьми дворище сбегаем, посмотрим, – батя коня запрягает…

На дворе родоначальник запрягал на сани. Падал безглагольный снежок, арша было снежное, получай высоком тыну сидели галки, равным образом тогда неграмотный в такой мере студено, как бы во сенях. На бате, Иване Артемиче, – что-то около звала его мать, а семя равно самолично спирт себя возьми людях – Ивашкой, сообразно прозвищу Бровкиным, – великий недотепа надвинут возьми сердитые брови. Рыжая старик безвыгодный чесана из самого покрова… Рукавицы торчали следовать пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного низменно лыком, лапти злобно визжали по мнению навозному снегу: у бати со сбруей далеко не ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. С досады некто кричал возьми вороную лошаденку, такую же, в духе батя, коротконогую, из раздутым пузом:

– Балуй, замызганный дух!

Чада справили у крыльца малую потребность равным образом жались нате обледенелом пороге, несмотря на то хлад да прохватывал. Артамошка, самый маленький, насилу-насилу выговорил:

– Ничаво, держи печке отогреемся…

Иваха Артемич запряг равным образом стал паивать коня с бадьи. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, олигодон попью вдоволь»… Батя гуфа рукавицы, взял изо саней, из-под соломы, кнут.

– Бегите во избу, автор этих строк вас! – крикнул некто чадам. Упал бочком получи санищи и, раскатившись после воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких миро для усадьбу сына дворянского Волкова.

– Ой, студено, люто, – сказала Санька.

Чада кинулись на темную избу, полезли получи печь, стучали зубами. Под черным потолком клубился теплый, безмалофейный дым, уходил во волоковое окошечко по-над дверью: избу топили по-черному. Мать творила тесто. Двор как ни говорите был богатый – конь, корова, цифра курицы. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Падали со светца во воду, шипели угольки лучины. Санька натянула сверху себя, бери братиков бараний кожух равным образом подо тулупом вдругорядь основные положения шипеть относительно непохожие страсти: оборона тех, невыгодный прощай помянуты, который соответственно ночам шуршит во подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, видишь напужалась… У порога – сор, а получи и распишись сору – веник… Я гляжу из печки, – из нами крестная мать сила! Из-под веника – лохматый, от кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись почти тулупом маленькие.

0

Чуть проторенная тротуар вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба – тяжелые места. Землею этой Василий, родом Волков, на позапрошлом году был поверстан во назначение через отца, московского служилого дворянина. Поместный предначертание поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, да быть них крестьян приписано тридцатник семь душ со семьями.

Васюра поставил усадьбу, безусловно протратился, половину поместья пришлось сдать со всеми потрохами во монастыре. Монахи дали денег перед важный повышение – двадцать копеечек от рубля. А требуется было сообразно верстке бытийствовать возьми государевой службе для коне добром, на панцире, со саблею, вместе с пищалью равным образом управлять вместе с внешне ратников, троих мужиков, сверху конях же, во тегилеях, на саблях, на саадаках… Едва-едва получи и распишись монастырские деньжонки поднял некто такое вооружение. А жительствовать самому? А дворню прокормить? А увеличение плати монахам?

Царская казначейство пощады отнюдь не знает. Что ни годочек – новоявленный наказ, новые деньжонки – кормовые, дорожные, дани равным образом оброки. Себе несть ли перепадет? И весь спрашивают вместе с помещика – с какой радости ленив взыскивать оброк. А вместе с мужика хлеще одной шкуры невыгодный сдерешь. Истощало княжество возле покойном царе Алексее Михайловиче через войн, с смут да бунтов. Как погулял до земле уголовник отлучение Стенька Разин, – сельчане забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, – скалят болезнь по-волчьи. От тягот бегут держи Дон, – чей их ни грамотой, ни саблей безграмотный добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, всё покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув ко стволам, в проезжего глядели пушистохвостые белки, – погибель на лесах была этой белки. Иванка Артемич лежал на санях равно думал, – мужику одно лишь да оставалось: думать…

«Ну, ладно… Того подай, сего подай… Тому заплати, этому заплати… Но – прорва, – эдакое государство! – ужели ее напитаешь? От работы невыгодный бегаем, терпим. А во Москве бояре во золотых возках стали ездить. Подай ему равно для возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, в чем дело? тебе надо, так невыгодный озорничай… А это, ребята, двум шкуры таскать – озорство. Государевых людей ныне развелось – плюнь, равным образом немного погодя дьяк, аль подьячий, аль кабатчик сидит, пишет… А дядько один… Ох, ребята, скорее ваш покорнейший слуга убегу, животное меня на лесу заломает, гибель скорее, нежели сие озорство… Так ваша милость целую вечность бери нас безграмотный прокормитесь…»

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, да малограмотный так. Из нить держи отойди выехал, не присаживаясь на санях получи коленках, Цыган (по прозвищу), волковский а крестьянин, черный, со проседью, мужик. Лет пятнадцать дьявол был на бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: отбить помещикам всех беглых безо срока давности. Цыгана взяли около Воронежем, идеже возлюбленный крестьянствовал, равно вернули Волкову-старшему. Он опять двадцать пять было навострил лапти, – поймали, равным образом велено было Цыгана бацать кнутом минус пощады равно придерживать на тюрьме, – в усадьбе а у Волкова, – а наравне ровдуга подживет, вынув, на непохожий шпалеры бацать его кнутом а не принимая во внимание пощады равным образом вдругорядь поддеть на тюрьму, ради ему, плуту, вору, будущий рыскать было неповадно. Цыган только лишь тем равным образом выручился, ась? его отписали нате Васильеву дачу.

– Здорово, – сказал Цыган Ивану да пересел во его сани.

– Здорово.

– Ничего невыгодный слышно?

– Хорошего примерно нисколько безграмотный слышно…

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

– Встретил на лесу человека: царь, говорит, помирает.

Иванка Артемич привстал на санях. Жуть взяла… «Тпру»… Стащил колпак, перекрестился:

– Кого но ныне царем-то скажут?

– Окромя, говорит, некого, во вкусе мальчонку, Петра Алексеевича. А симпатия едва-едва титьку бросил…

– Ну, парень! – Ивася нахлобучил колпак, глазищи побелели. – Ну, парень… Жди в эту пору боярского царства. Все распропадем…

– Пропадем, а может, равно синь порох – так-то. – Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул. – Человек нынешний сказывал – составлять смуте… Может, пока что поживем, артос пожуем, чаепитие – бывалые. – Цыган оскалил лешачьи болезнь равно засмеялся, кашлянул получай целый лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела после дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек на косом свете. Большое малиновое солнцепек повисло на конце дороги надо бугром, по-над высокими частоколами, крутыми кровлями равно дымами волковской усадьбы…

0

Ивашка равно Цыган оставили коней почти высоких ворот. Над ними по-под двухскатной крышей – отображение честного креста господня. Далее тянулся хоть где всей усадьбы неперелазный тын. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ивашка взялся ради украшение на калитке, сказал во вкусе положено:

– Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…

Скрипя лаптями, изо воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел во щель, – свои. Проговорил: аминь, – равным образом стал размыкать ворота.

Мужики завели лошадей кайфовый двор. Стояли лишенный чего шапок, косясь получи и распишись слюдяные окошечки боярской избы. Туда, во хоромы, вело крылечко вместе с сильный лестницей. Красивое паперть резного дерева, верхушка луковицей. Выше крыльца – стреха – шатром, из двумя полубочками, от золоченым гребнем. Нижнее жилье избы – подклеть – с могучих бревен. Готовил ее Василька Волков, подо кладовые чтобы зимних да летних запасов – хлеба, солонины, солений, мочений разных. Но, – мужики знали, – на кладовых у него одни мыши. А крылечко – дай Вседержитель иному князю: паперть богатое…

– Аверьян, к чему служилый нас вызывал из конями, – повинность, что-то ли, какая?.. – спросил Ивашка. – За нами, кажется, ничто недостает такого…

– В Москву ратных людей повезете…

– Это вновь коней ломать?..

– А что-то слышно, – спросил Цыган, придвигаясь, – битва из кем? Смута?

– Не твоего равно невыгодный мой ума дело. – Седой обращающий в бегство поклонился. – Приказано – повезешь. Сегодня батогов гора привезли с целью вашего-то брата…

Аверьян, отнюдь не сгибая ног, сделай так во сторожку. В зимних сумерках там и тут солнце окошечко. Нагорожено всякого строения получи дворе было несть – скотные дворы, погреба, избы, кузня. Но по сию пору более или менее кроме пользы. Дворовых холопей у Волкова было общем пятнадцать душ, согласен равно те перебивались вместе с пища получай квас. Работали, конечно, – пахали кое-как, сеяли, высокоствольник возили, хотя не без; сего вы проживешь? Труд холопий. Говорили, примерно царь посылает одного во Москву чудить для паперти, – оный денег приносит. Да пара ходят от коробами на Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А все ж таки основа – мужички. Те – кормят…

Ивашка да Цыган, портик на сумерках держи дворе, думали. Спешить некуда. Хорошего у моря погоды неоткуда. Конечно, старая гвардия рассказывают, до лучше было: малограмотный понравилось, ушел для другому помещику. Ныне сие заказано, – идеже велено, дальше равным образом живи. Велено насыщать Василия Волкова, – по образу хочешь, круглым счетом да корми. Все стали холопами. И у моря погоды надо: покамест потруднее будет…

Завизжала эдак дверь, за снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница:

– Боярин велел, – распрягайте. Ночевать велел. Лошадям задавать – избави боже, боярское сено…

Цыган хотел было кнутом обжечь до гладкому заду эту девку, – убежала… Не идя распрягли. Пошли на дворницкую избу ночевать. Дворовые, куверта восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами в соответствии с столу, – отыгрывали дружище у друга копейки… Крик, спор, сам объединение себе норовит запихнуть гроши вслед щеку, остальной рвет ему губы. Лодыри, равным образом так-таки – сытые!

В стороне, возьми лавке сидел мальчуган на длинной холщовой рубахе, на разбитых лаптях, – Алешка, преемник Ивана Артемича. Осенью пришлось, не без; голоду, вслед за недоимку уступить его боярину на вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, во мать. По вихрам видимое дело – бьют его здесь. Покосился Ивася возьми сына, несчастно стало, нисколько никак не сказал. Алешка молча, низменно поклонился отцу.

Он поманил сына, спросил шепотом:

– Ужинали?

– Ужинали.

– Эх, со двора ваш покорнейший слуга хлебца безграмотный захватил. (Слукавил, – ломтик питание был у него после пазухой, во тряпице.) Ты медянка расстарайся как-нибудь… Вот что, Алеша… Утром хочу боярину на бежим упасть, – делов у меня много. Чай, смилуется, – съезди вместо меня на Москву.

Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». Иваха стал разуваться, да – бойкой скороговоркой, личиной дьявол веселый, сытый:

– Это, аюшки? же, любой день, ребята, у вы такое веселье? Ай, быстро живете, слащаво пьете…

Один, верста холоп, бросив карты, обернулся:

– А твоя милость кто такой тут, – нам выговаривать…

Иван, безвыгодный дожидаясь, нет-нет да и смажут согласно уху, полез сверху полати.

0

У Василия Волкова остался оставаться на ночлег приезжий – сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный вар дворянский. Отужинали рано. На широких лавках, рядышком ко муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но по части молодости безграмотный спалось. Жарко. Сидели нате лавке во одном исподнем. Беседовали во сумерках, позевывали, крестили рот.

– Тебе, – говорил торговец степенно да тихо, – тебе, Василий, единаче многие завидуют… А твоя милость влезь во мою шкуру. Нас у отца четырнадцать. Семеро поверстаны во отвод, бьются возьми пустошах, у кого двоечка мужика, у кого трое, – другие во бегах. Я, восьмой, новик, будущее верстаться буду. Дадут погорелую деревеньку, топь из лягушками… Как жить? А?

– Ныне во всех отношениях трудно. – Васюра перебирал одной рукой кипарисные четки, свесив их в обществе колен. – Все бьемся… Как жить?..

– Дед муж раньше Голицына сидел, – говорил Тыртов, – у гроба Михаила Федоровича дневал да ночевал. А ты да я на флэту на лаптях ходим… К стыду полоз привыкли. Не относительно чести думать, а равно как живу быть… Отец на Поместном приказе из просьбами целый фрукт расколотил: ныне помимо доброго посула равно малограмотный попросишь. Дьяку – дай, подьячему – дай, младшему подьячему – дай. Да до этих пор никак не берут – косоротятся… Просили ты да я по части малом деле подьячего, Степку Ремезова, послали ему посулы, цифра алтын, – еле-еле сии финансы собрали, – так точно сухих карасей пуд. Деньги-то возлюбленный взял, жаждущая дурнушка равным образом пьяная, а карасей велел бери сахн выкинуть… Иные, кто именно половчее, домогаются… Володька Чемоданов вместе с челобитной давно царя дошел, двум сельца ему на вечное владенье дано. А Володька, – до этого времени знают, на прошлую войну через поляков минуя памяти бегал со поля, равно священник его по-под Смоленском три раза бегал со поля… Так, нежели их следовать сие наделов лишить, с дворов взыскать прочь, – их селами жалуют… Нет правды…

Помолчали. От печи пыхало жаром. Сухо тыркали сверчки. Тишина, скука. Даже собаки перестали гамкать для дворе. Волков проговорил, задумавшись:

– Король бы который взял нас сверху службу – во Венецию, либо на Рим, либо во Вену… Ушел бы пишущий эти строки вне оглядки… Василёк Васильевич Голицын отцу моему крестному книгу давал, в такой мере автор брал ее читать… Все народы живут во богатстве, во довольстве, одни автор сих строк нищие… Был только что во Москве, искал оружейника, послали меня сверху Кукуй-слободу, для немцам… Ну, что такое? ж, они никак не православные, – их Жизнедавец рассудит… А вроде вошел моя особа вслед за ограду, – улицы подметены, избы чистые, веселые, во огородах – цветы… Иду равно робею равно – дивно, неужели якобы кайфовый сне… Люди приветливые равно фактически тогда же, рядышком со нами живут. И – богатство! Вотан Кукуй зажиточнее всей Москвы не без; пригородами…

– Торговлишкой заняться? Опять деньга нужны. – Михайла поглядел сверху босые ноги. – В стрельцы пойти? Тоже занятие невыгодный наживочное. Покуда впредь до сотника доберешься, – горбик изломают. Недавно ко отцу заезжал стремянный изо царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: мошна вслед пара от половиной годы заработок задолжала стрелецким полкам. А отвали пошуми, – сажают ради караул. Полковник Пыжов гоняет стрельцов возьми близкие подмосковные вотчины, равным образом после этого они работают что холопы… А пойдем жаловаться, – челобитчиков били кнутом пред съезжей избой. Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: погодите, они уже покажут…

– Слышно, говорят: который во боярской-то шубе, равным образом невыгодный езди ради Москву-реку.

– А который твоя милость хочешь? Все обнищали… Такая налог через даней, оброков, пошлин, – беги помимо оглядки… Меньшиков рассказывал: иноземцы – те торгуют, на Архангельске, на Холмогорах поставлены дворы у них каменные. За границей покупают ради рубль, продают у нас ради три… А наши купчишки ото жадности токмо предмет торговли гноят. Посадские с беспощадного тягла бегут кто именно на уезды, кто именно во дикую степь. Ныне прорубные денюжка стали брать, после проруби на речке… А камо идут деньги? Меньшиков рассказывал: Василёк Васильевич Голицын чертог воздвиг получи и распишись реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а в утробе – соломенный кожей…

Васёна поднял голову, посмотрел в Михайлу. Тот подобрал шлепанцы по-под лавку да равным образом глядит нате Василия. Только в чем дело? сидел смирнехонький куверта – подменили, – усмехнулся, ногой задрожал, магазин перед ним заходила…

– Ты чего? – спросил Васёна тихо…

– На прошлой неделе почти селом Воробьевым ещё табор разбили. Слыхал? (Василий нахмурился, взялся после четки.) Суконной сотни купцы везли червонный товар… Погорячились на Москву ко ужину доехать, отнюдь не доехали… Купчишко-то сам в области себе жив остался, донес. Кинулись обнаруживать разбойников, одни подгребки нашли, истинно да те замело…

Михайла задрожал плечами, засмеялся:

– Не пужайся, аз многогрешный со временем безграмотный был, ото Меньшикова слыхал… (Он наклонился ко Василию.) Следочки-то, говорят, неуклонно получи Варварку привели, получи и распишись шихтарник ко Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам вместе с тобой однолетку…

– Спать потребно ложиться, почивать пора, – безотрадно сказал Василий.

Михайла вдругорядь безрадостно засмеялся:

– Ну, пошутили, начинать спать.

Легко поднялся не без; лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу на деревянную чашку равно пил долго, поглядывая по поводу края чашки получи Василия.

– Двадцать пятеро личность дворовых снаряжены саблями равно огневым боем у Степки-то Одоевского… Народ отчаянный… Он их приучил: чище возраст отнюдь не кормил, – токмо выпускал заполночь после калитка отыскивать добычи… Волки…

Михайла лег в лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул около голову, штифты у него блестели.

– Доносить пойдешь сверху муж разговор?

Василько повесил четки, не говоря ни слова улегся с лица для сосновой стене, идеже проступала смола. Долго погодя ответил:

– Нет, малограмотный донесу.

0

За воротами Земляного вала ухабистая колея пошла кружить в области улицам, мимо высоких равным образом узких, во двушник жилья, бревенчатых изб. Везде – кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, – безвыездно выкидывалось получи улицу.

Алешка, держа вожжи, шел около саней, идеже сидели трое холопов во бумажных, набитых паклей, военных колпаках да обильно стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах со высокими воротниками – тегилеях. Это были ратники Василия Волкова. На кольчуги денег невыгодный хватило, одел их на тигелеи, пусть бы равным образом робел, – на правах бы получи и распишись смотру никак не стали его унижать да ругать: безграмотный в области верстке-де меч показываешь, заворовался…

Васёна да Михайла сидели во санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева – во богатом чепраке равным образом персидском седле равно Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, ревя равно хлеща в соответствии с лошадям, беда сколько дворян равным образом детей боярских на дедовских кольчугах равным образом латах, на новопошитых ферязях, на терликах, во турских кафтанах, – сполна район съезжался держи Лубянскую площадь, получи и распишись смотр, держи земельную верстку равно переверстку. Люди, безвыездно до самого одного, смеялись, глядючи получи Михайлова мерина: «Эй, твоя милость – для воронье некрополь ведешь? Гляди, невыгодный дойдет…» Перегоняя, жгли кнутами, – холстомер приседал… Гогот, хохот, свист…

Переехали виадук при помощи Яузу, идеже для крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью за из-за санями равным образом обозами проехали в соответствии с площади повдоль белооблезлой стены от квадратными башнями да пушками меж зубцов. В Мясницких низеньких воротах – крик, ругань, давка, – на нос надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут бери дыбы. Над воротами теплится неугасимая кандило пред темным ликом.

Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, – в духе только лишь жив остался! Выехали бери Мясницкую… Вытирая экстравазат не без; носа, некто глядел объединение сторонам: ох, ты!

Народ оптом валил по-под узкой привозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили после полы, из прохожих рвали шапки, – зазывали ко себе. За высокими заборами – каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей – тысячи. И взрослые пятиглавые, да маленькие – получай перекрестках – немножечко во плита человеку войти, а в глубине десятерым неграмотный повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие бери коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают вслед за ноги, гнусавя, заголяют апотеций во регулы равным образом дряни… Прохожим во нюхалка безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, вперед служить, а в таком случае – калач закушу…» Тучи галок по-над церквушками…

Едва продрались ради Лубянку, идеже толпились кучками по части всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая – трубой – соболья финка боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, вытянутый единица из длинной бородищей кричал, махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, как король ли, небогато ли вооруженный, безраздельно иначе со своими ратниками, равным образом скакал для столу. Спешивался, кланялся гнусно боярину да дьякам. Они осматривали доспехи да коней, прочитывали записи, – бессчётно ли владенья ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя вслед грудь, а иные, прося, плакали, что-нибудь сильно захудали в землишке равным образом помирают голодной равно озябают студеной смертью.

Так, соответственно стародавнему обычаю, отдельный время под весенними походами происходил проверка государевых служилых людей – дворянского ополчения.

Васюра равным образом Михайла сели верхами. Цыганову равно Алешкину лошадей распрягли, посадили сверху них минус седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, что-то лошадь-де объединение дороге ногу побила. Сани бросили.

Цыган исключительно следовать петля схватился: «Куда коня-то мой угоняете? Боярин! Да милостивый!»… Василька погрозил нагайкой: «Пошуми-ка…» А в некоторых случаях некто отъехал, Цыган изругался адски равным образом по-матерному, бросил на тобоган тяготы да дугу равно лег сам, зарылся на солому из досады…

Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую на сани. Посидел, прозяб безо шапки, во жалкий шубейке. Что ж – рукоделие мужицкое, потребно терпеть. И снег бери голову потянул носом сытный дух. Мимо шел пригородный во заячьей шапке, с брюшком невежа не без; маленькими глазами. На животе у него, на лотке лещадь ветошью дымились подовые пироги. «Дьявол!» – покосился возьми Алешку, приоткрыл не без; угла ветошь, – «румяные, горячие!» Духом поволокло Алешку для пирогам:

– Почем, дяденька?

– Полденьги пара. Язык проглотишь.

У Алешки вслед щекой находились полденьги – полушка, – когда-когда уходил во холопы, подарила мама держи горькое счастье. И прискорбно денег, равно брюхо разворачивает.

– Давай, что такое? ли, – в резкой форме сказал Алешка. Купил пироги равно поел. Сроду такого невыгодный ел. А когда-когда вернулся ко саням, – ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, – унесли. Кинулся ко Цыгану, – оный из-под соломы обругал. У Алешки отнялись ноги, во голове – незанятый звон. Сел было получи отклонение саней – плакать. Сорвался, стал направляться ко прохожим: «Вора отнюдь не видали?..» Смеются. Что делать? Побежал сквозь регистан отыскивать боярина.

Волков сидел получай коне, подбоченясь, – во медной шапке, держи титьки равным образом возьми брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия малограмотный вызнать – орел. Позади – верхами – двойка холопа, вроде бочки, на тегилеях, сверху плечах – рогатины. Сами понимали: неужели равным образом вояки! дурее глупого. Ухмылялись.

Растирая слезы, гнусавя по жалости, Алешка стал сказывать для беду.

– Сам виноват! – крикнул Василий, – батюшка выпорет. А сбрую благодетель новую далеко не справит, – ваш покорный слуга его выпорю. Пошел, безграмотный вертись предварительно конем!

Тут его выкрикнул долгий дьяк, махая бумагой. Волков со места вскачь, да вслед за ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали для Никольским воротам, идеже у стола, во горлатной шапке да во двух шубах – бархатной да поверху – нагольной, бараньей, – сидел потрясающий дворянин Федор Юрьевич Ромодановский.

Что ж в эту пору делать-то? Ни шапки, ни сбруи… Алешка шепотом голосил, бредя в области площади. Его окликнул, схватил вслед плечо Михайла Тыртов, нагнулся от коня.

– Алешка, – сказал, да у самого – слезы, равно цедилка трясутся, – Алешка, в целях бога беги для Тверским воротам, – спросишь, идеже хашан Данилы Меньшикова, конюха. Войдешь, равным образом Даниле кланяйся три раза на землю… Скажи – Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы симпатия ми сверху дата какого ни сверху поглощать коня – показаться. Запомнишь? Скажи – пишущий эти строки отслужу… За коня ми возьми хоть человека зарезать… Плачь, проси…

– Просить буду, а симпатия откажет? – спросил Алешка.

– В землю согласно рамена тебя вобью! – Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.

Без памяти Алешка кинулся бежать, камо было сказано.

Михайла промерз на седле, далеко не евши всё день… Солнце клонилось во морозную мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, да по части всей Москве получи звонницах да колокольнях начали благовестить ко вечерне. Мимо проехал шажком Василёк Волков, хмурно потупив голову. Алешка по сию пору неграмотный шел. Он беспричинно равно никак не пришел совсем.

0

В низкой, пламенно натопленной палате лампады озаряли низенький ожив равно темную батик сверху нем: райских птиц, завитки трав.

Под темными ликами образов, получай широкой лавке, уйдя хилым веточка во лебяжьи перины, умирал монарх Федор Алексеевич.

Ждали сего давно: у царя была скорбут да пухли ноги. Сегодня симпатия безграмотный был в силах выситься заутрени, присел возьми стульчик, верно равным образом свалился. Кинулись – кое-как бьется сердце. Положили лещадь образа. От воды у него сматываем удочки раздуло, во вкусе бревна, да социальные накопления следственно пухнуть. Вызвали немца-лекаря. Он выпустил воду, равно государь затих, – стал втихомолку отходить. Потемнели глазные впадины, заострился нос. Одно момент симпатия кое-что шептал, отнюдь не могли уразуметь – что? Немец нагнулся для его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. Лекарю почудился во царском шепоте октаметр Овидия… На смертном одре – Овидия? Несомненно, правитель был без участия памяти…

Сейчас пусть даже его дыхания далеко не было слышно. У заиндевелого окна, идеже во круглых стеклышках играл месячный свет, – сидел сверху раскладном итальянском стуле духовенство Иоаким, сердитый равно восковой, на черной мантии равным образом клобуке не без; белым восьмиконечным крестом, сидел согбенно да неподвижно, в качестве кого принципы смерти. У стены в отрыве стояла гера Марфонька Матвеевна, – чрез пары слез глядела туда, идеже с груды перин виднелся микроскопический лоб равно вытянувшийся носишко умирающего мужа. Царице просто-напросто было семнадцать лет, взяли ее закачаешься зимний изо бедной семьи Апраксиных ради красоту. Два токмо месяца побыла царицей. Темнобровое глупенькое ее личико распухло с слез. Она исключительно всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, – кликать боялась.

В другом конце палаты, на сумраке почти сводами, шепталась большая царская родня – сестры, тетки, дядья да ближние бояре: Иваня Максимович Языков – маленький, на хорошем теле, добрый, сладкий, персона великой ловкости равно сильный проникатель дворцовых обхождений; растительный равно благостный старец, книжник, коренной кубикуларий – Алёша Тимофеевич Лихачев равным образом князенька Василько Васильевич Голицын – писаный красавец: кудрявая бородка из проплешинкой, вздернутые усы, стрижен коротко, – по-польски, на польском кунтуше равным образом во мягких сапожках получи и распишись крутых каблуках, – князенька роста был среднего.

Синие бельма его блестели возбужденно. Час был решительный, – следует сказывать нового царя. Кого? Петра тож Ивана? Сына Нарышкиной либо сына Милославской? Оба уже несмышленые мальчишки, после обоими твердость – на родне. Петруша – горяч умом, крепок телесно, Иоанн – слабоумный, больной, вей изо него веревки… Что предпочесть? Кого?

Вася Васильевич становился бочком для двустворчатой, обложенной медными бармами дверце, припав ухом, прислушивался, – на соседней тронной палате гудели бояре. С утра, отнюдь не пивши, отнюдь не евши, прели на шубах, – Нарышкины не без; товарищи равным образом Милославские вместе с товарищи. Полна палата: лаются, поминают обиды, чуют, – ныне черт знает кто изо них поднимется наверх, один человек полетит на ссылку.

– Гвалт, проше пана, – прошептал Василёк Васильевич и, подойдя для Языкову, сказал ему по-польски тихо: – Ты б, Иванюха Максимович, постоянно ж поспрошал патриарха, – он-то после кого?

Курчавый, весьма обросший русым волосом Языков румяно, сладковато улыбнулся, глядючи исподнизу вверх, – ото жары запотел, очко розовым маслом:

– И руководитель да автор твоего болтовня ждем, князюшка… А мы-то в качестве кого предлогом решили…

Подошел Лихачев, вздохнул, атас кладя белую руку в бороду.

– Разбиваться нельзя, Вася Васильевич, на сейте безмерный час. Мы где-то размыслили: Ивану фигурировать царем трудно, непрочно, – хил. Нам моченька нужна.

Василёк Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. Понял, который дебатировать неотложно опасно.

– Будь так, – сказал, – фигурировать царем Петру.

Поднял синие глаза, да нечаянно они вздрогнули да заволоклись нежно. Он глядел нате вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Не плавно, лебедем, во вкусе подобало бы девице, – симпатия вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, малограмотный застегнутого получай полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Под белилами да румянами в некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна были широка на кости, коренастая, крепкая, из великоватый головой. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, тугой клюв казались невыгодный девичьими, – мужскими. Она глядела получи и распишись Василия Васильевича и, видимо, поняла – по части нежели симпатия всего только в чем дело? говорил равным образом сколько ответил.

Ноздри ее пренебрежительно задрожали. Она повернулась для постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их да опустилась сверху ковер, прижала лбишко ко постели. Патриах поднял голову, безжизненный зырк его уставился получи затылочек Софьи, для ее упавшие косы. Все, кто именно был на палате, насторожились. Пять царевен начали креститься. Патриарх поднялся равным образом протяжно глядел получи и распишись царя. Отмахнул черные рукава и, всеобъемлюще осенив его крестом, начал пробегать отходную.

Софи схватилась вслед за выя да закричала пронзительно, дико, – завыла низким голосом. Закричали ее сестры… Царица Марфуха Матвеевна упала лицом вниз возьми лавку. К ней подошел старший кровник ее, Федор Матвеевич Апраксин, оглобля да тучный, во шубе накануне пят, – стал отутюживать царицу по мнению спине. К патриарху подбежал Языков, припал равным образом потянул вслед за руку. Патриарх, Языков, Лихачев да Голицын бойко вышли на тронную палату. Бояре гуртом двинулись для ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, минус стыда выкатывая глаза: «Что, неужели что, владыко?..»

– Царь Федор Алексеевич преставился не без; миром… Бояре, поплачем…

Его неграмотный слушали, – теснясь, пихаясь на дверях, бояре спешили для умершему, падали бери колени, ударялись лбом касательно нагоняй и, приподнявшись, целовали еще сложенные его восковые руки. От духоты начали потрескивать равно хилеть лампады. Софью увели. Василька Васильевич скрылся. К Языкову подошли: братья князья Голицыны, Петруня равным образом Борюня Алексеевичи, черный, бровастый, потрясающий видом дворянин Яковка Долгорукий да братья его Лука, Болюся равным образом Григорий. Яшуня сказал:

– У нас ножи взяты равно панцири перед платьем… Что ж, говорить громко Петра?

– Идите для крыльцо, для народу. Туда долгожитель выйдет, со временем равно крикнем… А станут орать Ивана Алексеевича, – бейте воров ножами…

Через минута католикос вышел получи и распишись Красное крылечко и, благословив тысячную толпу – стрельцов, детей боярских, служилых людей, купцов, посадских, спросил, – кому изо царевичей фигурировать получай царстве? Горели костры. За Москвой-рекой садился месяц. Его безразличный аристократия мерцал возьми куполах. Из толпы крикнули:

– Хотим Петра Алексеевича…

И до этого времени хриплый голос:

– Хотим царем Ивана…

На крик кинулись люди, равно спирт затих, равным образом погромче закричали во толпе: «Петра, Петра!..»

0

На Данилином дворе двум цепных кобеля рванулись получи и распишись Алешку, задохнулись с злобы. Девчонка не без; болячками бери губах, на накинутой получи голову шубейке, велела ему исходить за обмерзлой лестнице наверх, во горницу, самоё хихикнула ни ко чему, шмыгнула подина крыльцо, во подклеть, идеже во темноте горели валежник во печи.

Алешка, поднимаясь соответственно лестнице, слушал, что черт знает кто вверху кричит дурным голосом… «Ну, – подумал он, – живым отселе далеко не уйти…» Ухватился вслед за обструганную чурочку возьми веревке, – едва-едва оторвал с косяков забухшую дверь. В носище ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Под образами у накрытого стола сидели пара – священник из косицей, лисица брада – веником, равно низенький, рябой, из вострым носом.

– Вгоняй ему ума во задние ворота! – кричали они, выстукивая чарками.

Третий, откормленный человек, на малиновой рубахе распояской, зажав в обществе колен кого-то, хлестал его ремнем в соответствии с голому заду. Исполосованный, худощавый афедрон вихлялся, вывертывался. «Ай-ай, тятька!» – визжал тот, кого пороли. Алешка обмер.

Рябой замигал бери Алешку голыми веками. Поп разинул великий рот, крикнул густо:

– Еще чадо, лупи его заодно!

Алешка уперся лаптями, вытянул шею. «Ну, пропал…» Грузный смертный обернулся. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, вместе с бело-голубыми круглыми глазами. Кинулся на дверь, скрылся. Тогда Алешка, равно как было приказано, повалился на циркули равно три раза стукнулся лбом. Грузный индивидуальность поднял его ради шиворот, приблизил для своему лицу – медному, потному, обдал жарким перегаром:

– Зачем пришел? Воровать? Подглядывать? По дворам шарить?

Алешка, выстукивая зубами, стал сказывать оборона Тыртова. У медного человека надувались жилы, – ни плошки безграмотный понимал… «Какой Тыртов? Какого коня? Так твоя милость вслед конем пришел? Конокрад?..» Алешка заплакал, забожился, закрестился трехперстно… Тогда дуролом индивидуальность безумно схватил его вслед за волосы, поволок, топча сапогами, вышиб ногою калитка равным образом швырнул Алешку не без; обледенелой лестницы…

– Выбивай вора со двора, – заорал он, шатаясь, – Шарок, Бровка, взы его…

Нагибаясь на дверях, как бы бык, Данила Меньшиков вернулся ко столу. Сопя, налил чарки. Щепотью захватил редьки.

– Ты, поп, сочинение читал, твоя милость испытывать должен, – загудел он, – карапет у меня через рук отбился… Заворовался вконец, сукин выкидыш. Убить мне, сколько ли, его? Как до писанию-то? А?

Поп Филька ответил степенно:

– По писанию склифосовский так: казни сына с юности его, да покоит тя для осень жизни твою. И далеко не ослабляй, бия младенца; аще ибо жезлом биеши его, малограмотный умрет, а здоровее будет; учащай ему раны – потому что душу избавляеши через смерти…

– Аминь, – вздохнул востроносый…

– Погоди, – отдышусь, автор его вдругорядь позову, – сказал Данила. – Ох, плохо, ребята… Что ни бадняк – так хуже. Дети с рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское доход по части неуд лета отнюдь не плочено… Жрать неча стало… Стрельцы грозятся Москву из четырех концов поджечь… Шатание великое на народе… Скоро по сию пору пропадем…

Рябой, остроносый схоласт Хома Подщипаев сказал:

– Никониане 0 Никониане – последователи патриарха Никона равно проведенной им во 0553 году церковной реформы. древнюю веру сломали, а ею (поднял палец) почва жила… Новой веры нет… Дети во грехе рождаются, – уж на что его перед смерти бей, который ж с того: во нем души нет… Дети века сего… Никониане. Стадо вне пастыря, снедь сатаны… Протопоп обнимающий писал: «А твоя милость ли, никониан, покушаешься деление Христову совратить равно во жертву из собой отцу своему, дьяволу, принести»… Дьяволу! (Опять поднял палец.) И далее: «Кто ты, никониан? Кал еси, припахивание еси, бобик еси смрадный…»

– Псы! – Данила бухнул объединение столу.

– Никонианские попы истинно протопопы во шелковых рясах ходят, с сытости ланиты лопаются, псы проклятые! – сказал рюха Филька.

близнец Подщипаев, выждав, когда-когда кончат браниться, проговорил опять:

– И что до сем сказано у протопопа Аввакума: «Друг мой, Ила-рион, архиепископ рязанской! Вспомни, вроде жил Мелхиседек во чаще нить получи и распишись кручина Фаворской. Ел зародыш древес равным образом где бы пития росу лизал. Прямой был священник, безграмотный искал ренских равно романеи, да водок, равным образом вин процеженных, равным образом пива из кардамоном. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. Видишь ли, что Мелхиседек жил. На вороных во каретах малограмотный тешился, ездя. Да сызнова равным образом был царской породы. А твоя милость кто, попенок?.. В карету садишься, растопыришься, аюшки? бутуз получи и распишись воде, сидя во карете держи подушке, расчесав волосы, аюшки? девка, несомненно равным образом едешь, выставя рожу, по части площади, чтоб черницы-ворухи любили… Ох, ох, бедной… Явно ослепил тебя дьявол… И малограмотный видал твоя милость равно безвыгодный знаешь духовного жития»…

Закрыв глаза, священнослужитель Филька затряс щеками, засмеялся. Данила пока что налил. Выпили.

– Стрельцы стрела-змея никонианские книги рвут да уйдите мечут, – сказал он. – Дал бы Всемогущий – стрельцы вслед за старину встали…

Он обернулся. Залаяли кобели. Заскрипели ступени крыльца. За дверью произнесли Исусову молитву. «Аминь», – ответили трое собеседников. Вошел превысокий стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. Перекрестился получай угол. Отмахнул волосы.

– Пируете! – сказал спокойно. – А какие обстоятельства делаются наверху, ваш брат далеко не знаете?.. Царь помер… Нарышкины со Долгорукими Петра крикнули… Вот сие беда, экой малограмотный ждали… Все во кабалу пойдем для боярам согласен ко никонианам…

0

Турманом скатился Алешка не без; лестницы на сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Он спрятал голову. Зажмурился… И неграмотный разорвали… Вот приблизительно чудо, – Заступник спас! Рыча, кобели отошли. Над Алешкой черт-те где присел, потыкал пальцем на голову:

– Эй, твоя милость кто?

Алешка выпростал безраздельно глаз. Кобели под боком опять двадцать пять зарычали. Около Алешки присел получай корточки вчерашний мальчик, – кого исключительно сколько пороли.

– Как зовут? – спросил он.

– Алешкой.

– Чей?

– Мы – Бровкины, деревенские.

Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, – ведь наклонит голову ко одному плечу, в таком случае ко другому. Луна по вине крыши сарая светила ему сверху большеглазое лицо. Ох, необходимо быть, оживленный мальчик…

– Пойдем греться, – сказал он. – А отнюдь не пойдешь, гляди, ваш покорный слуга тебя… Драться хочешь?

– Не. – Алешка быстро прилег. И вторично они смотрели доброжелатель возьми друга.

– Пусти, – протянул голосом Алешка, – безвыгодный надо… Я тебе шиш отнюдь не сделал… Я пойду…

– А камо пойдешь-то?

– Сам никак не знаю куда… Меня обещались во землю загнать в области плечи… И на родине меня убьют.

– Порет тятька-то?

– Тятька меня продал во вечное, ныне безвыгодный порет. Дворовые, конечно, бьют. А когда-никогда в родных местах жил, – конечно, пороли…

– Ты что такое? а – беглый?

– Нет еще… А тебя на правах зовут?

– Алексашкой… Мы Меньшиковы… Меня тятька в отдельных случаях неуд раза, а если три раза нате число порет. У меня сверху заднице одни останки остались, мяско по сию пору содранное.

– Эх ты, паря…

– Пойдем, который ли, греться…

– Ладно.

Мальчики побежали во подклеть, идеже на днях Алешка видел пламень во печи. Тут было тепло, сухо, несло горячим хлебом, горела сальная суппозиторий во железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы от сего места отнюдь не ушел.

– Васёнка, тятьке шиш неграмотный говори, – стриженая девка косы заплетает сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. – Разувайся, Алешка. – Он снял валенки. Алешка разулся. Залезли получи печь, занимавшую половину подклети. Там во темноте чьи-то ставни смотрели безграмотный мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась на самую глубь, из-за трубу.

– Давайте чего-нибудь говорить, – прошептал Алексашка. – У меня мамушка померла. Тятька по мнению всегда часы пьяный, сочетаться браком хочет. Мачехи боюсь. Сейчас меня бьют, а в таком разе душу вытрясут…

– Они вытрясут, – поддакнул Алешка.

Девочка вслед за трубой шмыгнула.

– То-то да моя особа говорю… Намедни у Серпуховских ворот видел, – цыгане стоят табором, не без; медведями… На дудках играют… Пляс, песни… Они звали. Уйдем вместе с цыганами бродить?.. А?

– С цыганами голодно будет, – сказал Алешка.

– А в таком случае наймемся для купцам чего-нибудь делать… А в летнее время уйдем. В лесу дозволительно медвежонка поймать. Я знаю одного посадского, – спирт их ловит, дьявол научит… Ты будешь медведя водить, а автор – петь, плясать… Я всегда песни знаю. А пуститься в пляс злее меня перевелся держи Москве.

Девочка следовать трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее во бок:

– Замолчи, постылая… Вот что, наш брат ее вместе с собою также возьмем, ладно.

– С бабой хлопот много…

– К лету ее возьмем, лешье мясо собирать, – симпатия дура, дура, а до самого грибов влечение бойкая… Сейчас наша сестра щей похлебаем, меня позовут кверху молитвы читать, следом пороть. Потом автор вернусь. Лягем спать. А немножечко вселенная побежим на Китай-город, вслед за Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Там принимать знакомые. Я бы давнёшенько убежал, товарища далеко не находилось…

– Купца бы найти, рассчитаться – пирогами торговать, – сказал Алешка.

На крыльце бухнула дверь, – уходили гости, треща ступенями. Грозный напев Данилы крикнул Алексашку наверх.

0

На Варварке нужно низенькая пятистенка на полдюжины окон, со коньками да петухами, – питейное заведение – царевый кабак. Над воротами – бараний череп. Ворота мешковато раскрыты, – входи который хочет. На дворе получай желтых ото мочи сугробах, возьми навозе валяются пьяные, – у кого на юшка разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней да купецких, не без; расписными задками, саней стоят у ворот да нате дворе.

В избе ради прилавком – жесткий продавец со черными бровями. На полке – штофы, оловянные кубки. В углу – лампады пред черными ликами. У стен – лавки, долговременный стол. За перегородкой – вторая, чистая светлица с целью купечества. Туда даже если сунется ярыжка только иначе дупель посадский, – окликнет целовальник, надвинув брови, – малограмотный послушаешь волей – возьмет по-за вслед штаны равно выбьет одним одним заходом изо кабака.

Там, закачаешься следующий палате, – остепененный разговор, купечество пьет пивко имбирное, знойный сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют объединение рукам. Толкуют относительно делах, – конъюнктура ныне такие, что-то на затылке начешешься.

В передней избе у прилавка – крик, шум, ругань. Пей, гуляй, только лишь плати. Казна строга. Денег кто в отсутствии – снимай шубу. А цельный личность пропился, – продавец мигнет подьячему, оный сядет со краю стола, – вслед ухом гусиное перо, держи шее чернильница, – да чтоб моя персона тебя больше не видел строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе вещий подьячий кабальную запись. Пришел твоя милость непринуждённый на царевый кабак, уйдешь голым холопом.

– Ныне без просыпа полегче стало, – говаривает целовальник, цедя зеленое бормотуха на оловянную кружку. – Ныне дружок из-за тобой придет, родня либо — либо наложница прибежит, уведет, доколе душу отнюдь не пропил. Ныне наша сестра таких отпускаем, следовать последним никак не гонимся. Иди из богом. А подле покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет онсица побратанец уводить пьяного, с тем симпатия завершающий грошик безвыгодный пропил… Стой… Убыток казне… И данный деньга казне нужен… Сейчас кричишь караул. Пристава его, который втемную отговаривает, хватают равным образом – во Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку равным образом правую ногу равно бросают возьми лед… Пейте, соколы, пейте, синь порох никак не бойтесь, ныне руки, коньки отнюдь не рубим…

00

Сегодня у кабака жители лез побратанец нате друга, заглядывал на окошки. На дворе, сверху крыльце невыгодный протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов – красных, зеленых, клюквенных. Теснота, давка. «Что такое? Кого? За что?..» Там, во кабаке, на чистой избе стояли стрельцы равным образом гостинодворцы. В тесноте надышали, – вместе с окошек лило ручьями. Стрельцы привели во избу полуживого человека, – симпатия лежал нате полу да стонал, надрывая душу. Одежда изорвана на клочья, останки сытое. В серых волосах запеклась кровь. Нос, щеки, – всё-таки разбито.

Стрельцы, указывая держи него, кричали:

– И от вами так а бойко будет…

– Дремлете? А они в Кукуе неграмотный дремлют…

– Ребята, вслед за почто немцы бьют наших?

– Хорошо, наш брат шли мимо, вступились… Убили бы его вплоть до смерти…

– При покойном царе вы такие состояние бывали? Разве наших давали во обиду иноземцам проклятым?

Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам от поклоном:

– По бедности для вас пришли, господа честные гости, именитые купцы. Деваться нам из чего можно заключить некуда не без; женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам безвыгодный будь по-твоему другой год. Полковники нас замучили держи надсадной работе. А пребывать вместе с чего? Торговать на городе нам безграмотный дают, а во слободах тесно… Немцы во всем завладели. Ныне литоринх да кудряш равным образом пряжу получай корню скупили. Кожи скупают, самочки мнут, дьяволы, возьми Кукуе… Бабы наших, слободских, башмаков ни почти каким видом совершить покупку далеко не хотят, а спрашивают немецкие… Жить стало быть никак не можно… А безграмотный вступитесь после нас, стрельцов, равным образом вы, купцы, пропадете… Нарышкины накануне царской казны дорвались… Жаждут… Ждите днесь таких пошлин равно даней, – всё-таки животы отдадите… Да ждите получи Москву плоше того – боярина Матвеева, – изо ссылки едет… У него ретивое одебелело злобой. Он всю Москву проглотит…

Страшны были стоны избитого человека. Страшны, темны фразы стрельца. Переглядывались гостинодворцы. Не очень-то верилось, дабы кукуйские немцы избили сего купчишку. Дело темное. Однако ж да правду ходят слухи стрельцы. Плохо следственно жить, со каждым годом – скуднее, тревожнее… Что ни грамота: «Царь-де сказал, бояре приговорили», – в таком случае новая беда: плати, выкладывай гроши на прорву… Кому пожалуешься, который защитит? Верхние бояре? Они одно знают – получать деньга во казну, а наравне сии финансы брать – им по сию пору равно. Последнюю рубаху сними, – отдай. Как враги возьми Москве.

В круг, стоявший возле избитого, пролез купчина, вертя пальцами на серебряных перстнях.

– Мы, так поглощать Воробьевы, – сказал, – привезли держи ярмарку во Архангельск шелку-сырца. И у нас, ведь питаться немцы, – сговорились посередь собой, – того шелку малограмотный купили ни сверху алтын. И мухтар ихний, в таком случае питаться немчура Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, почто московские купчишки у нас нате правеже настоятся после долги, несомненно равно отныне заставим их, так кушать нас, московских, подторговывать одними лаптями…

Гул езжай по мнению избе… Стрельцы: «А автор сих строк аюшки? вы говорим! Да да лаптей живо безграмотный будет!» Молодой коммерсант Бога Жигулин выскочил на круг, тряхнул кудрявыми волосами.

– Я не без; Поморья, – сказал бойко, – ездил после ворванью. А как бы приехал, вместе с тем равным образом уехал – со пустыми возами. Иноземцы, Макселин правда Биркопов, у поморов нате десяток полет впереди безвыездно ворванье тук откупили. И совершенно поморцы на всяком шагу у них во долгах. Иноземцы берут у них секрет в соответствии с квадрант цены, а кроме себя никому отпустить неграмотный велят. И поморцы обнищали, равно на рой быстро безграмотный ходят бахать зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, получи и распишись полночь да поворачивайся несть теперь…

Стрельцы ещё закричали, подсучивая рукава. Овсей Ржов схватился следовать саблю, звякнул ею, оскалился:

– Нам – дай продолжительность – из полковниками расправиться… А в то время да вплоть до бояр доберемся… Ударим колокол соответственно Москве. Все посады из-за нас. Вы лишь только нас, купцы, поддержите… Ну, ребята, подымай его, пошлепали дальше…

Стрельцы подхватили избитого человека, – оный завыл, мотая головой: «Ой, уби-и-и-и-и-ли», – равно поволокли его с избы, распихивая народ, бери Красную место – показывать.

Гостинодворцы остались во избе, – смутно! Ох, смутны, лихи дела! Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им проигрывать нечего… А безвыгодный свяжешься – до сей времени эквивалентно бояре проглотят…

01

Алексашку сверху данный раз, по прошествии вечерней, выдрали минус пощады, – насилу приполз во подклеть. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Алешка носил ему возьми печка каши не без; молоком. Очень его жалел: «Эх ты, по образу тебя, паря…»

Сутки лежал Алексашка во жарком месте у трубы, да – отошел, разговорился:

– Этакого отца получи колесе изломать, аспида хищного… Ты, Алешка, возьми полегоньку деревянного масла после образами, – моя персона задницу помажу, ко утру подсохнет, тут равно уйдем… Домой невыгодный вернусь, взять хоть во канаве сдохнуть…

Всю найт шумела мокрядь из-за бревенчатой стеной. Выли во топочный трубе домовые голоса. Стряпухина девчонка неслышно плакала.

Алешке приснилась мать, – есть расчет на дыму посредь избы равным образом плачет, малограмотный зажмуривая глаз, да всё-таки для голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался закачаешься сне.

Чуть земля Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Почесываясь, обулись поладнее. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Посвистав кобелям, отвалили подворотню равным образом вылезли со двора. Утро было тихое, мглистое. Сыро. Шуршат, падают сосульки. Черны извилистые бревенчатые улицы. За деревянным городом разливается, решительно близко, начальный период туманными кровяными полосами.

На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные получи и распишись Морана через бродяг равно воров. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые – спозаранок захватывать места возьми папертях. По Воздвиженке гнали соответственно привозной дороге шумящий невежа – сверху поение нате речку Неглинную.

Вместе со скотом мальчики дошли вплоть до круглой башни Боровицких ворот. У чугунных пушек дремал во бараньем тулупе немец-мушкетер.

– Тут ступай сторожко, после этого приам недалеко, – сказал Алексашка.

По крутому берегу Неглинной, по части кучам золы да мусора они добрались прежде Иверского моста, перешли его. Рассвело. Над городом волоклись серые тучи. Вдоль стен Кремля пролегал углублённый ров. Торчали тут и там гнилые сваи ото снесенных внове водяных мельниц. На берегу его стояли виселицы – согласно двушничек столба не без; перекладиной. На одной висел долговременный индивидуальность во лаптях, от закрученными взад локтями. Опущенное образина его исклевано птицами.

– А пошел прочь единаче двое, – сказал Алексашка: в рву получай дне валялись трупы, полузанесенные снегом, – сие воры, в во вкусе их…

Вся зона с Иверской предварительно белого, нате синем цоколе, вместе с синими главами, Василия Блаженного была пустынна. Санная трасса вилась в области ней для Спасским воротам. Над ними, надо раскоряченным золотым орлом, кружилась много ворон, вопия по-весеннему. Стрелки в черных часах дошли по восьми, заморская вербункош заиграла нате колоколах. Алешка стащил набалдашник равным образом начал принимать христианство получи башню. Страшно было здесь.

– Идем, Алексашка, а так пока что нас увидят…

– Со мной шиш далеко не бойся, дурень.

Они айда сквозь площадь. По праздник ее стороне бок о бок громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. Гостинодворцы сейчас снимали вместе с дверей замки, вывешивали для шестах товары. В калашном ряду дымили печки, – запахло пирогами. Со всех переулков тянулся народ.

Алексашка оставлял помимо внимания, – дадут ли в области затылку, обругают: до самого просто-напросто ему было дело. Лез через толпу для лавкам, заговаривал не без; купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка, разинув рот, насилу-насилу ради ним поспевал. Увидев толстую женщину во суконной шубе, на лисьей шапке через платка, Алексашка заволочил ногу, пополз для купчихе, трясся, заикался: «У-у-у-у-у-богому, си-си-сиротке, боярыня-матушка из го-го-голоду помираю…» Вдова купчиха, подняв юбку, вынула изо привешенного лещадь животом кисета двум полкопейки, подала, степенно перекрестилась. Побежали совершить покупку пироги, без просыпа горячий, нате меду, сбитень.

– Я тебе толкую – со мной невыгодный пропадешь, – сказал Алексашка.

Народу однако подваливало. Одни шли обратить взор получи людей, послушать, аюшки? говорят, кое-кто – погордиться обновой, часть – стянуть, что-нибудь плохо лежит. В проулке, идеже получи и распишись снегу, во вкусе кошма, валялись обстриженные волоса, – зазывали нация цирюльники, щелкали ножницами. Кое-кого ужак посадили получи свечой стоящее полено, надели получи и распишись голову горшок, стригли. Больше сумме шуму было во нитошном ряду. Здесь бабы кричали, что для пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, любой пошивной приклад. Алешка, дабы неграмотный пропасть, держался из-за Алексашкин кушак.

Когда опять двадцать пять вышли ко площади, – некоторый пробежал, ради несколько закричал. С Варварки поднималась большая толпа. Гикали, свистели пронзительно. Стрельцы несли нате руках избитого человека.

– Православные, – со слезами говорили они сверху совершенно стороны, – глядите, что-нибудь со купцом сделали…

Этого человека положили на чьи-то лубяные сани. Стрелец Овсей Ржов, взлезши получи и распишись них, стал басить безвыездно насчет ведь же: вроде немцы сообразно злобе убили кой-как малограмотный перед смерти доброго купца равно что верхние бояре бойко всю Москву продадут в откуп иноземцам… Алексашка не без; Алешкой пробрались ко самым саням.

Алешка, усевшись в корточки, одновременно признал на избитом того самого, пухлого, из маленькими глазками, во заячьей шапке, посадского, кто именно получай Лубянке продал ему банан подовых пирога. От него пахло водкой. Стонать дьявол устал. Лежа получи и распишись боку, мордой на соломе, только лишь повторял негромко:

– О-ох… Отпустите меня, Христа ради…

Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам да народу. Стрельцы нашептывали во толпе. Разгоралась злоба. Вдруг закричали: «Скачут, скачут…»

От Спасских ворот в области санному следу скакали неуд веадника. Передний – во стрелецком клюквенном кафтане, во заломленном колпаке. Кривая сабелька его, усыпанная алмазами, билась согласно бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, возлюбленный врезался на толпу. Испуганные щипанцы схватили коня подо уздцы. Всадник борзо прут головой, показывал редкие желтые зубы, – широколобый, не без; запавшими глазами, из жесткой бородкой… Это был Тараруй, – во вкусе прозвали его во Москве, – нойон Ивасик Андреевич Хованский, воевода, дворянин древней месячные равно огромный недруг худородных Нарышкиных. Стрельцы, завидя, почто симпатия на стрелецком кафтане, закричали:

– С нами, из нами, Иваша Андреевич! – равно побежали для нему.

Другой, подъехавший малограмотный круглым счетом шибко, был Васюня Васильевич Голицын. Похлопывая коня по мнению шее, дьявол спрашивал:

– Бунтуете, православные? Кто вы обидел, ради что? Говорите, говорите, наша сестра относительно людях число да Никта душой болеем… А в таком случае владыка увидел вы сверху, испужался сообразно малолетству, нас послал разузнать…

Люди, разинув рты, глядели для его парчовую шубу, – полМосквы позволено дать взятку следовать такую шубу, – глядели бери самоцветные перстни получай его руке, почто похлопывала коня, – полымя брызгал через перстней. Люди пятились, шиш безграмотный отвечали. Усмехаясь, Василей Васильевич подъехал равным образом стал петля что касается быстерь от Хованским.

– Отдайте нам во пакши полковников, я самочки их рассудим, долу головой со колокольни, – кричали ему стрельцы. – О нежели бояре наплаву думают? Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?

Хованский утюжил краем варежки полуседые усы. Поднял руку. Все стихли…

– Стрельцы! – Он привстал во седле, через натуги побагровел, горловый речь его услышали самые дальние. – Стрельцы! Теперь самочки видите, на каком ваша милость у бояр несносном ярме… Теперь выбрали Жизнедавец знает какого царя. Не автор его кричал… И увидите: невыгодный лишь денег, а да корму вас отнюдь не дадут… И мучиться будете наравне холопы… И будущее страны ваши пойдут на вечную неволю ко Нарышкиным… Хуже того… Продадут равным образом вы равным образом нас всех чужеземцам… Москву сгубят да веру православную искоренят… Эх, была москвитинка сила, ага идеже она!

Тут огульно нация приблизительно сильно закричал, в чем дело? Алешка испугался: «Ну, затопчут совсем…» Алексашка Меньшиков, прыгая соответственно саням, свистал во двуха пальца. И демонтировать допускается было только, что Тараруй, надсаживаясь, крикнул:

– Стрельцы! Айда из-за реку во полки, после этого будем говорить…

02

На площади остались всего распряженные роспуски несомненно Алешка от Алексашкой. Избитый пригородный приподнялся, поглядел на суше и на море припухлыми щелками равно целый век отсмаркивался.

– Дяденька, – сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, – пишущий сии строки тебя по дому доведем, нам тебя жалко.

Посадский был уже далеко не на своем уме. Мальчики повели его, спирт бормотал, спотыкался. Вдруг: «Стой!» – отталкивал мальчишек равно кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Шли вслед реку, для Серпуховским воротам. По дороге узнали, по образу его зовут: Федька Заяц. Двор у него для посаде был небольшой, получи и распишись огороде – одно древо не без; грачиными гнездами, так пропилеи равно избенка – новые. «Вот они, пирожки, калачики, – обрадовался Заяц, от случая к случаю увидел близкий двор, – чисто они медовые, голубчики, выручают меня».

Калитку отворила рябая трус не без; вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, равным образом Алексашка из Алешкой шмыгнули следом. «Вы куда? Зачем?» – кинулся было спирт ко ним, да махнул рукой равным образом уходи на избу. Сел возьми покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, – всё-таки рваное. Закрутил головой, заплакал.

– Убили меня, – сказал возлюбленный круглый бабе. – Кто бил, ради что, малограмотный помню. Дай чистое надеть. – И нечаянно заорал, застучал насчёт лавку: – Баню затопи, моя особа тебе приказываю, с-кривая собака!

Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе ко печи, занимавшей половину избы. Заяц разговаривал:

– Выручили ваша сестра меня, ребята. Теперь – зачем хотите, просите… Тело мое всё-таки избитое, ребра целого нет… Куда мы теперь, – возьму лоток, пойду торговать? Охти мне… А как-никак занятие безвыгодный ждет…

Алексашка снова подмигнул Алешке. Сказал:

– Награды нам несчастный невыгодный надо, пусти переночевать.

Когда Заяц уполз на баню, мальчики залезли сверху печь.

– Завтра пойдем награду него пироги продавать, – шепнул Алексашка, – говорю – со мной никак не пропадешь.

Чуть вселенная циклоида женушка заладила камелек тестяные шишки, левашники, перепечи да подовые пироги – постные из горохом, репой, солеными грибами, равно скоромные – из зайчатиной, не без; мясом, из лапшой. Федька Заяц стонал сверху лавке перед тулупом, – никак не был в состоянии иметь ни единым членом. Алексашка подмел избу, летал сверху придворный из-за водой, из-за дровами, выносил золу, помои, послал Алешку подпоить Зайцеву скотину: на руках у него целое эдак равно горело, равно по сию пору – из шуточками.

– Ловкач парень, – стонал Заяц, – ох, послал бы тебя от пирогами бери базар… Так фактически уйдешь вместе с деньгами-то, уворуешь… Больно ужак расторопен…

Тогда Алексашка стал чмокнуть нижний крест, что-то денег безграмотный украдет, снял со стены мешок святителей да целовал икону. Ничего далеко не поделаешь, – Заяц поверил. Баба уложила на лотки перед простачок двум сотни пирогов. Алексашка не без; Алешкой подвязали фартуки, заткнули варежки после бархот и, взяв лотки, пойдемте со двора.

– Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, неуклонно со жара, – серебристо кричал Алексашка, поглядывая возьми прохожих. – Вот, налетай, расхватывай! – Видя стоявших кучкой стрельцов, симпатия приговаривал, приплясывая: – Вот, налетай, пироги царские, боярские, во Кремле покупали, истинно по мнению шее ми дали, Нарышкины ели, животы заболели.

Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка также покрикивал вместе с приговором. Не успели дотянуть прежде реки, на правах пришлось вернуться ради новым товаром.

– Вас, ребята, ми Отец Небесный послал, – удивился Заяц.

03

Михайла Тыртов третью неделю шатался согласно Москве: ни службы, ни денег. Тогда получи Лубянской площади дьяки надо ним над-смеялись. Земли, мужиков неграмотный дали. Князь Ромодановский ругал его равно срамил, велел подоспеть сверху противоположный год, да ранее не принимая во внимание воровства – нате по своей охоте коне.

С площади некто поехал проводить ночь во харчевню. По пути встретил старшего брата, равно оный ругал его после злополучие да отнял мерина. Не догадался отрезать саблю равным образом старинный пояс, полосатого шелка вместе с серебряными бляхами. В оный но раут во харчевне, разгорячась ото водки со чесноком, Михайла заложил у целовальника равным образом саблю да пояс.

К Михайле прилипли пара бойких москвичей, – безраздельно сказался купеческим сыном, другой породы подьячим, – сиречь безыскусственно – кабацкая теребень, – стали Михайлу хвалить, ласкать на губы, обещались потешить. С ними Михайла гулял неделю. Водили его на подпол для одному греку – шабить табачишко изо коровьих рогов, налитых водой: накуривались вплоть до морока, – чудилась чертовщина, сладкая жуть.

Водили во царскую мыльню – баню к народа сверху Москве-реке, – никак не столько париться, насколько поглядеть, посмеяться, когда-никогда во всеобъемлющий предбанничек с облаков брат выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. И сие казалось Михайле мороком, отнюдь не не идет в сравнение табаку.

Уговаривали направиться для сводне – потворенной бабе. Но Михайла соответственно юности до этого времени робел запретного. Вспомнил, по образу отец, бывало, за вечерни, сняв пальцами кончик со свечи, раскрывал старинную книгу во коже из медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу да читал что до женах:

«Что лакомиться жена? Сеть прельщения человекам. Светла лицом, равным образом высокими очами мигающа, ногами играюща, счета тем уязвляюща, да пламя злейший на членах возгорающа… Что кушать жена? Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, приманка адский, убеждение дьявола…»

Как тута далеко не заробеть! Однажды завели его для Покровским воротам на кабак. Не успели сесть, – по вине рогожной занавески выскочила низенькая трепушка со распущенными волосами: брови намазаны черным-черно – через переносья перед висков, лупилки круглые, ушки длинные, ланиты натерты свеклой по синевы. Сбросила от себя лоскутное конверт и, голая, жирная, белая, начатки подплясывать рядом Михайлы, – иметь магнетическую силу ведь одной, ведь новый рукой, на медных перстнях, звенящих обручах.

Показалась симпатия ему бесовкой, – предварительно того страшна, – поперед ужаса, – ее нагота… Дышит вином, пахнет горячим потом… Михайла вскочил, букли зашевелились, крикнул дико, замахнулся получи и распишись девку и, далеко не ударив, выскочил бери улицу.

Желтый яровой вечерняя заря меркнул во дали затихшей улицы. Воздух пьяный. Хрустит ледок по-под сапогом. За сизой вольноотпущенник башней со железным флажком, с подачи острой кровли лезет месячный лимб – медно-красный, – блестит Михайле во лицо… Страшно… Постукивают зубы, мороз во груди… Завизжала калитка кабака, да получи крыльце – белой тенью раскорячилась та а девка.

– Чего боишься, марш назад, миленький.

Михайла кинулся убегать долой минус памяти.

Деньги проворно кончились. Товарищи отстали. Михайла, жалея в рассуждении съеденном равно выпитом, насчёт виденном равным образом нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться во повет ко отцу равно вздумалось малограмотный хотелось.

Наконец вспомнил относительно сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, равным образом постучался для нему нет слов двор. Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда на шапке для паперть прешь!» – единодержавно сорвал от Михайлы шапку. Однако – погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных в области лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, в качестве кого пряник, подросток во атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Нагло смотря на глаза, спросил вкрадчиво:

– Какое обязанности по боярина?

– Скажи Степану Семенычу, – друг, мол, его, Мишка Тыр-тов, челом бьет.

– Скажу, – пропел отрок, заторможенно ушел, потряхивая шелковыми кудрями. Пришлось подождать. Бедные – далеко не гордые. Отрок вновь явился, поманил пальцем: – Заходи.

Михайла вошел во крестовую палату. Заробев, с превеликим усердием перекрестился для угол, идеже образа завешены парчовым застенком вместе с золотыми кружевами. Покосился, – чисто они на правах живут, богатые. Что ради хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу – ковры да коврики – пестрота. Бархатные налавочники для лавках. На подоконниках – шитые жемчугом наоконники. У стен – сундуки да ларцы, покрытые шелком равно бархатом. Любую такую покрышку – для зипунишко иначе сверху ферязь, да вот сне никак не приснится… Против окон – деревянная бельведер со часами, держи ней – красновато-желтый слон.

– А, Миша, здорово, – проговорил Степка Одоевский, галерея во дверях. Михайла подошел для нему, поклонился – пальцами накануне ковра. Степка на отказ кивнул. Все же, неграмотный по образу холопу, а равно как дворянскому сыну, подал влажную руку – пожать. – Садись, бай гостем.

Он сел, играя тростью. Сел да Михайла. На Степкиной обритой голове – вышитая каменьями туфейка. Лоб – бочонком, минус бровей, вежды красные, носище – кривоватый, для маленьком подбородке – реденький пушок. «Такого соплей перешибить выродка, равно такому – богатство», – подумал Михайла равно униженно, вроде пригоже убогому, стал вызвездить ради неудачи, относительно бедность, заевшую его новобрачный век.

– Степан Семеныч, с целью бога, научи твоя милость меня, холопа твоего, камо голову приклонить… Хоть на аббатство иди… Хоть возьми большую с дороги не без; кистенем… – Степка около сих словах отдернул голову для стене, остеклянились у него выпуклые глаза. Но Михайла равным образом виду неграмотный подал, – сказал относительно кистень примерно так, объединение скудоумию… – Стёпа Семеныч, во всяком случае сил пуще перевелся стерпеть нищету проклятую…

Помолчали. Михайла негромко, – прилично, – вздыхал. Степка не без; недоброй усмешкой водил концом трости до крылатому зверю получи и распишись ковре.

– Что ж тебе присоветовать, Миша… Много питаться способов к умного, а интересах дураков издревле котомка ей-ей тюрьма… Вон, примерно бы оный но Володька Чемоданов двум добрые деревеньки оттягал у соседа… Леоня Пусторослев а поуже что-л. делает усадьбу добрую оттягал на Москве у Чижовых…

– Слыхал, дивился… Да в духе ухватиться-то вслед такое работа – оттягать? Шутка ли!

– Присмотри деревеньку, правда равно оговори того помещика. Все приближенно делают…

– Как сие – оговори?

– А так: бумаги, чернил купи нате копейку у площадного подьячего да настрочи донос…

– Да на нежели оговаривать-то? На почто донос?

– Молод ты, Миша, млеко до сего поры далеко не бросил пить… Вон, Левка Пусторослев сделай так ко Чижову для именины, истинно неграмотный столько пил, сколько стоит слушал, а если надо, равным образом поддакивал… Старик Чижов да брякни вслед за столом: «Дай-де Отец Небесный великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а в таком случае говорят, зачем ему равным образом перед разговенья отнюдь не дожить, на Кремле-де прошлою ночным делом кура петухом кричала»… Пусторослев неграмотный пока дурак, вскочил равно крикнул: «Слово равно Дело!» – Всех гостей из именинником – цап-царап – во предписание Тайных дел. Пусторослев: «Так, мол, да так, сказаны Чижовым бери государя поносные слова». Чижову грабли вывернули равно – получи и распишись дыбу. И завертели рукоделие ради куру, сколько петухом кричала. Пусторослеву после верную службу – чижовскую усадьбу, а Чижова – во Кашлык навечно. Вот в качестве кого умные-то поступают… – Степка поднял держи Михайлу немигающие, вроде у рыбы, глаза. – Володька Чемоданов уже уймись сделал: донес, аюшки? хотели его у соседа получи и распишись дворе хлопнуть давно смерти, а дьякам обещал вместе с добычи третью часть. Сосед-то довольный был да последнее отдать, с свида отвязаться…

Раздумав, Михайла проговорил, вертя шапку:

– Не опытен пишущий эти строки по мнению судам-то, Стефан Семеныч.

– А если бы да кабы росли б во рту бобы твоя милость был опытный, автор этих строк бы тебя невыгодный учил… (Степка засмеялся впредь до того зло, – Михайла отодвинулся, глядючи держи его частокол – мелкие, изъеденные.) По судам ступать нужен опыт… А в таком случае видишь – да своевольно попадешь получай дыбу… Так-то, Миша, вместе с сильным отнюдь не связывайся, слабого – бей… Ты вот, гляжу, пришел ко ми вне страха…

– Степан Семеныч, в духе моя персона – кроме страха…

– Помолчи, играть в молчанку выучивать надо… Я от тобой приветливо беседую, а знаешь, во вкусе у других бывает?.. Вот, ми скучно… Плеснул на ладоши… В горницу вскочили холопы… Потешьте меня, рабы верные… Взяли бы тебя вслед белы руки, несомненно нате баз – поиграть, во вкусе от мышью кошка… – Опять засмеялся одним ртом, штифты мертвые. – Не пужайся, ваш покорный слуга в настоящее время со утра шучу.

Михайла сторожко поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.

– Прости, Стёпа Семеныч, согласно глупости в чем дело? избыток сказал.

– Лишнего безграмотный говорил, а смел отнюдь не до чину, малограмотный в соответствии с месту, безвыгодный до роду, – дубак да существенно ответил Степка. – Ну, Всевышний простит. В второй раз в год по обещанию во сенях меня жди, а во палату позовут – упирайся, отнюдь не ходи. Да заставлю сесть, – безграмотный садись. И бить поклоны обязан ми неграмотный большим поклоном, а во ноги.

У Михайлы затрепетали ноздри, – всё-таки а сломил себя, раболепно стал бить челом кому бери чем вслед за науку. Степка зевнул, перекрестил рот.

– Надо, желательно помочь твоему убожеству… Есть у меня одна забота… Молчать-то умеешь?.. Ну, ладно… Вижу, юнец понятливый… Сядь-ка ближе… (Он стукнул тростью, Михайла на скорую руку сел рядом. Степка оглянул его пристально.) Ты идеже стоишь-то, на харчевне? Ко ми останавливаться на ночлег приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, пимы нарядные, а свое, худое, сей поры спрячь. Боярыню одну приходится ублаготворить.

– По этой части? – Михайла всплошную залился краской.

– По этой самой, – беса тешить. Без хлопот набьешь кармашек ефимками… Есть одна болярыня знатная… Сидит бери коробах от казной, а демон ее свербит… Понял, Мишка? Будешь шагать во повиновении – позднее твое счастье… А заворуешься – велю швырнуть на яму для медведям, – да костей безвыгодный найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони да похлопал. Вошел намеднишний разухабистый отрок.) Феоктист, отведи дворянского сына на баню, выдай ему исподнего равно одежи доброй… Ужинать ко ми его приведешь.

04

Царевна премудрость вернулась через обедни, – устала. Выстояла сегодняшний день двум великопостные службы. Кушала гренок смоляной ей-ей капусту, равно ведь – чуть-чуть. Села получи папашин стул, повывезенный за моря, получи колени опустила во вышитом платочке просфору. Сту-лец оный новобрачный за ее приказу принесли с Грановитой палаты. Вдова скипетроносица Наталья, узнав, кричала: «Царевна-де равно власть лихо велит на светлицу для себя приволочь»… Пускай серчает скипетроносица Наталья.

Мартовское феб пламенно доска разноцветными лучами насквозь частые стекла двух окошечек… В светлице – чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, равно как на келье. Изразцовая от лежанками печка печет натоплена. Вся утварь, лавки, верстак покрыты холстами. Медленно вертится отделанный розами цифирьный кривизна возьми стоячих часах. Задернут пеленою философический шкапчик: знаменитый бекет – малограмотный предварительно книг, далеко не по забав.

Софа поставила коньки на суконных башмаках бери скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась на дремоте. Весна, весна, бродит согласно миру грех, пробирается, сладкий, во девичью светлицу… В великопостные-то дни!.. Опустить бы занавеси сверху окошках, притушить пестрые лучи, – не хочется встать, лениться подозвать девку. Еще поют во памяти напевы древнего благочестия, а музыкальность неспокойно ловит, – малограмотный скрипнула ли половица, отнюдь не подходит ли сверкание жизни моей, ах, безвыгодный входит ли грех… «Ну, что-то ж, отмолю… Все святые обители обойду пешком… Пусть войдет».

В светлице дремотно, исключительно постукивает маятник. Много после этого было пролито слез. Не раз, бывало, металась София в ряду сих стен… Кричи, изгрызи руки, – всё-таки одинаково уходят годы, отцветает молодость… Обречена девка, царская дочь, бери вечное девство, черную скуфью… Из светлицы одна плита – на монастырь.

Сколько их тогда – царевен – крикивало в области ночам во подушку дикими голосами, рвало получай себя косы, – шишка на ровном месте невыгодный слыхал, далеко не видел. Сколько их прожило времена бесплодный, уснуло подина монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Одной выпало счастье, – вырвалась, наравне шалая птица, с девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу – люби… И освещение очей, царь Васильевич прекрасный, безвыгодный супруг только не без; плетью да сапожищами, – любый со сладкими речами, любовник, льстивый равным образом нетерпеливый… Ох, грех, грех! Софья, оставив просфору, с грехом пополам замахала руками, как бы отгоняла его, да улыбалась, невыгодный раскрывая глаз, теплым лучам с окна, горячим видениям…

05

Скрипнула половица. София вскинулась, пронзительно смотря получи дверь, будто бы влетит не долго думая во золотых ризах огненнокрылый погубитель. Губы задрожали, – вновь облокотилась об ненасильственный подлокотник, опустила нате длань лицо. Шумно стучало сердце.

Наклоняясь лещадь низкой притолокой, расчетливо вошел Василька Васильевич Голицын. Остановился минус слов. Софьюшка приближенно бы да обхватила его, вроде анасейма морская, взволнованным телом. Но притворилась, что-то дремлет: это было приличнее, – устала царевна, стоявши обедню, равно почивает от улыбкой.

– Софья, – хоть сколько-нибудь слышно позвал он. Наклонился, хрустя парчой. У Софьи раскрылись губы. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые рот приблизились, прижались сильно. Софа всколыхнулась, неизъяснимое похоть как бабка прошептала соответственно спине, горячей судорогой растаяло во широком тазу ее. Подняла обрезки – облапить Василия Васильевича из-за голову, равным образом оттолкнула:

– Ох, отойди… Что ты, грех, чай, на пятницу-то…

Раскрыла умные шары да удивилась, по образу всегда, красоте Василия Васильевича. Почувствовала, что такое? возлюбленный – нетерпелив. Покачала головой, все заливаясь радостью…

– Софья, – сказал он, – внизу Иоанн Михайлович верно Иоанн Андреевич Хованский из великими вестями пришли ко тебе. Выйди. Дело неотложное…

Соня схватила его руки, прижала для полной сиськи да поцеловала их. Ресницы ее были влажны через избытка любви. Подошла ко зеркальцу – поломать венец, равным образом вполуха скользнула соответственно своему отражению – некрасива, же все же любит…

– Пойдем.

У косящатого окошечка, насчет потолочного свода горлат-ными шапками, стояли Хованский равным образом Иваха Михайлович Милославский, царевнин мужик – широкоскулый, не без; глазами-щелками, сполна потный, на новой, дарованной шубе, огульно полный кровью ото сытости да волнения. Софья, памяти подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Иванка Михайлович вытянул в какой степени как будто бороду равным образом рот – ближе подоспеть мешало ему чрево.

– Матвеев еще во Троице. (Зеленоватые зенки Софьи расширились.) Монахи его, во вкусе царя, встречают… Мая двенадцатого дожидаться его получи и распишись Москве. Только почто прискакал из-под Троицы племяш мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев за обедни рядом по всем статьям народе лаял равным образом срамил нас, Милославских: «Вороны, говорит, получи и распишись царскую казну слетелись… На стрелецких-де копьях хотят вот терем прыгнуть… Только этому-де никак не бывать… Уничтожу мятеж, стрелецкие рать разошлю по части городам ей-ей получи границы. Верхним боярам плоскости пообломаю. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А после малолетством его пусть себя на здоровье правит мать, Наталья Кирилловна, равным образом минус того отнюдь не умру, до тех пор покамест приблизительно совершенно никак не сбудется…»

Лицо Софьи посерело. Стояла она, потупив голову равно руки. Только вздрагивал четырехрогий венец, да есть за что подержаться волос шевелилась по части спине. Васёна Васильевич находился поодаль, на тени. Хованский беспросветно глядел около ноги, сказал:

– Сбудется, верно безграмотный то… Матвееву в Москве неграмотный быть…

– А куда ему до других, – вновь торопливее зашептал Милослав-ский, – срамил некто равным образом лаял князя Василия Васильевича. «Васька-де Голицын ради богатый венок хватается, составлять ему сверх головы…»

Соня как черепаха обернулась, встретилась глазами со Василием Васильевичем. Он усмехнулся, – слабая, жалкая морщинка скользнула во углу рта. премудрость поняла: решается его жизнь, ну ась? ж диалог в рассуждении его голове… За эту морщинку сожгла бы Москву симпатия сейчас… Проглотив волнение, София спросила:

– А ась? будто стрельцы?

Милославский засопел. Васильюшка Васильевич снисходительно уходи сообразно палате, заглядывая во двери, вернулся равно стал после задом Софьи. Не сдержавшись, симпатия перебила начавшего выболтать Хованского:

– Царица Наталья Кирилловна месячные возжаждала… С в чем дело? бы? Или всегда до этих пор неплодородие свое безграмотный может забыть, – у отца вместе с матерью на лаптях ходила… Все знают, эпизодически Матвеев изо жалости ее взял ко себя на палаты, а у нее да рубашки безвыгодный было переменить… А теремов ни разу в жизни невыгодный знала, со мужиками ради одним столом солнечный напиток пила. – У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, ланиты покрылись пятнами. – Весело владычица битый час прожила, да от покойным батюшкой да не без; Никоном-патриархом счет потерян шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша – по прямой притча, чудо природы какое-то – да внешне равным образом повадкой бери отца безграмотный похож. – Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала цыпки ко груди… – Я – девка, ми неудобно из вами апострофировать кого по части государских делах… Но ужак – буде Наталья Кирилловна краски захотела, – хорэ ей кровь… Либо по всем статьям вы головы прочь, а моя персона во колодезь кинусь…

– Любо, приятно настораживаться такие слова, – проговорил Вася Васильевич. – Ты, князишка Иванюша Андреевич, расскажи царевне, что-нибудь во полках творится…

– Кроме Стремянного, безвыездно войско следовать тебя, София Алексеевна, – сказал Хованский. – Каждый число стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают на окна камнями, палками, бранят полковников матерно… («Кха», – поперхнулся около этом слове Милославский, пугливо моргнул Васюня Васильевич, а Соня равным образом бровью неграмотный повела…) Полковника Бухвостова ну да сотника Боборыкина, кои нетерпимо стали бросать равно унимать, стрельцы взвели в колокольню равным образом сбили оттоль наземь, равно кричали: «Любо, любо…» И приказов они подслушивать безграмотный хотят; на слободах, на Белом городе равным образом на Китае собираются на окружение да мутят держи базарах народ, равным образом ходят для торговым баням, да кричат: «Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины правда Матвеев, да мы не без; тобой им шею свернем».

– Кричать они горласты, да нам быть свидетелем надобно через них великие дела. – Сонюша вытянулась, изломила брови. – Пусть отнюдь не побоятся получай копья повысить Артамона Матвеева, Языкова да Лихачева – врагов моих, Нарышкиных – совершенно семя… Мальчишку, щенка ее, отфутболить безвыгодный побоятся… Мачеха, мачеха!.. Чрево проклятое… Вот, возьми… – Софьюшка враз сорвала от пальцев всё-таки перстни, зажав во кулаке, протянула Хованскому. – Пошли им… Скажи им, – однако им будет, что-то просят… И жалованье, равным образом земли, да вольности… Пусть безвыгодный заробеют, нет-нет да и надо. Скажи им: допустим кричат меня получи царство.

Милославский всего только махал на перепуге руками в Софью. Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы… Васюра Васильевич прикрыл глазищи ладонью, далеко не уяснить зачем, – оказываться может, безграмотный хотел, с намерением подле этих словах увидали надменное рыло его…

06

Алексашка не без; Алешкой отъелись сверху пирогах вслед весну. Житье – паче неграмотный надо. Разжирел да Заяц, обленился: «Поработал со свое, днесь ваша милость не в службу возьми меня, ребята». Сидел целенький число для крыльце, глядючи получай кур, возьми воробьев. Полюбил щёлкать орехи. С лени равным образом жиру начали приезжать для нему мысли: «А сразу мальчишки утаивают деньги? Не может быть, с целью далеко не воровали как например по части малости».

Стал симпатия в области вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, лазать у них по части карманам равным образом из-за щеки, ища утайных денег. По ночам стал плохо спать, весь думал: «Должен личность сводить со двора – разок симпатия подле денег». Оставалось одно средство: пристращать мальчишек.

Алексашка не без; Алешкой пришли в одно идеал время ко ужину веселые – отдали выручку. Заяц пересчитал равно придрался, – дешевле пареной репы малограмотный хватает… Украли! Где копейка? Взял, от утра снова вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку ради водка равно начал атаковать от приговором: единовременно объединение Алексашке, банан – по части Алешке. Отвозив мальчиков, велел предлагать ужин.

– Так-то, – говорил он, набивая глотка студнем, со уксусом, со перцем, – следовать битого об эту пору двух небитых дают… В люд вы выведу, вьюноши, самочки позднее ати скажете.

Ел Заяц суп со свининой, куриные пупки бери меду со имбирем, лапшу со курой, жареное мясо. Молоко жрал вместе с кашей. Кладя ложку возьми гарантированный стол, высоко рыгал. Щеки у него дрожали с сытости, шары заплыли. Расстегнул пуговицу держи портках:

– Бога будете из-за меня молить, чада мои дорогие… Я – доблестный человек… Ешьте, пейте, – чувствуйте, ваш покорнейший слуга ваш отец…

Алексашка молчал, кривил рот, на иллюминаторы безвыгодный глядел. После ужина сказал Алешке:

– От отца ушел вследствие битье, а через сего да и вовсе уйду. Он в настоящий момент повадится драться, боров.

Страшно следовательно Алешке кидать сытую жизнь. Лучше, конечно, минуя битья! Да идеже а раскопать такое помещение держи свете, – по сию пору бьют. На печи тайком плакал. Но не позволяется но было брыкаться через товарища. Наутро, взяв лотки от пирогами, мальчики вышли для улицу.

Свежо было майское утро. Сизые лужи. На березах – пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав ко солнцу головки. За воротами стоят шалые девки, – ленятся работать. На иной, босой, одна посконная рубаха, а получай голове – кульминация изо бересты, во косе – ленты. Глаза дикие. Скворцы для крышах щелкают соловьями, заманивают девок на рощи, для траву. Вот весна-то!.. «Вот пироги подовые со медом…»

Алексашка засмеялся:

– Подождет Заяц нынешней выручки.

– Ай, Алексашка, так-таки в такой мере – грабеж.

– Дура деревенская… А заработок нам лукавый платил? Хребет сверху него напрасно двойка месяца ломали… Эй! Купи, стрелец, из зайчатиной, ровня – из жару, – деньга цена…

Все вяще попадалось баб да девок следовать воротами, возьми перекрестках толпился народ. Вот стрелой прошли стрельцы, звякая берды-шами, – национальность расступился, смотря возьми них во страхе. Чем ближе ко Всехсвятскому мосту вследствие Москву-реку, тем стрельцов да народу становилось больше. Весь берег, во вкусе мухами, обсажен людьми, – лезли получи и распишись навозные кучи – вглядываться возьми Кремль. В зеркальной воде, через силу колеблемой течением, умиротворенно отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен равным образом золотые купола кремлевских церквей, церковенок да соборов. Но неспокойны были злословие во народе. За твердынями стен, идеже пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов равно государева дворца, – на этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, – сызнова никак не знали. Стрельцы шумели, безграмотный переходя моста, охраняемого вместе с кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие да конные обитатели – цветы жизни боярские, служившие присутствие государевой особе. Поверх белых кафтанов получи них навешаны вслед за задом для медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, по образу вместе с Балчуга подваливают тысячи народу.

Алексашка, вроде бес, вертелся близ моста. Пироги они не без; Алешкой всё-таки быстро сбыли, лотки бросили. Не перед торговли. Жутко равно весело. В толпе ведь здесь, в таком случае с годами начинали голосить люди. У всех накипело. Жить очертело присутствие таких порядках. Грозили кремлевским башням. Старик посадский, взлезши получи и распишись кучу мусора равным образом снявши никчемушник со лысины, говорил медленно:

– При покойном Алексее Михайловиче так-то племя поднялся… Хлеба никак не было, соли безграмотный было, денюжка стали дешевы, серебряный-то целковый казначейство переплавляла сверху медный… Бояре ихор народную пили жадно… Народ взбунтовался, снял от коня Алексея Михайловича да рвал получи нем шубу… Тогда многие дворы боярские разбили равно сожгли, бояр побили… И для Низу поднялся рыцарственный запорожец Разин… И фигурировать бы тут-то воле, племя бы жил фамильярно да богато… Не поддержали… Народ слабый, одно – орать благим матом горазд. И ныне вне единодушия того, ребята, ждите, – плахи ну да виселицы, одолеют вам бояре…

Слушали его, разинув рты… И пока что смутнее становилось равно жутче. Понимали только, ась? на Кремле правительство нет, да срок бы подходящее – подточить вековечную твердыню. Но как?

В другом месте выскакивал стрелец ко народу:

– Чего ждете-то? Боярин Матвеев символически земля во Москву въехал… Не знаете, зачем ли, Матвеева? Покуда во Кремле бояре, без участия головы, лаялись побратанец из дружкой, – жительствовать покамест позволительно было… Теперь сущий порфироносец объявился, – некто вожжи подтянет… Данями, налогами приблизительно всех обложит, что вновь малограмотный видали… Бунтовать потребно нынче, будущие времена бросьте поздно…

Кружились головы через таких слов. Завтра – поздно… Кровью наливались глаза… Мороком чудился Кремль, черепашьим шагом воспроизведенный на реке, – седой, запретный, вероломный, точный золота… На стенах у пушек – ни одного пушкаря. Будто – вымер. И на седьмом небе – плавающие коршуны по-над Кремлем…

Вдруг для праздник стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, кубарем получай снежно-белом коне, появился всадник. Его отнюдь не пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Наседая, спирт вздернул коня, вырвался, потерял шапку равно жутко помчался в области плавучему мосту, – посреди досок брызнула вода, – цок, цок, – тонконогий саврас взмахивал бравурно гривой.

Тысячи народа затихли. С того берега раздался уединенный рангоут сообразно скачущему. Врезавшись на толпу, дьявол вытянулся бери стременах, – ровдуга двигалась получи и распишись сизо обритой его голове, длинное длинноносое личико разгорелось с скачки; задыхаясь, дьявол блестел карими глазами из-под широких, в качестве кого намазанных углем, бровей. Его узнали:

– Толстой… Петрянка Андреевич… Племянник Милославского… Он ради нас… Слушайте, который дьявол скажет…

Высоким, срывающимся голосом Пётра Андреевич крикнул:

– Народ… Стрельцы… Беда… Матвеев правда Нарышкины всего что-то царевича Ивана задушили… Не поспеете – они равно Петра задушат… Идите скорей во Кремль, а ведь хорошенького понемножку поздно…

Заворчала, зашумела, закричала толпа, крича – кинулась ко мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся промеж них белешенький саврас Толстого. Заскрипел мост, опустился, – бежали по части пение на воде. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили сотенка вслед за сотней стрельцы. Где-то ударил кампан – бум, бум, бум, – чаще, тревожнее… Отозвались колокольни, заметались колокола, равным образом всегда сороковушка сороков московских забили набат…

В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое…

07

От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали перед Грановитой чертог равно Благовещенского собора. Многие, отстав сообразно пути, ломились на крепкие пропилеи боярских дворов, лезли получи и распишись колокольни – атаковать набат, – тысячепудовым басом бояться гудел милость Божия Великий. В узких проулках в лоне дворов, каменных монастырских оград да желтых стен длинного здания приказов валялись убитые равно ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Носилось растерянно порядком оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна.

Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка со Алешкой) глядели получи и распишись разноцветный царский дворец, раскинувшийся получи и распишись четвертая часть Кремлевской площади. Палаты каменные равным образом деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни равно башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом равно бревенчатые, – соединены множеством переходов равно лестниц. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек – ребрастых, пузатых, колючих, по образу петушьи гребешки, – блестели золотом равным образом серебром. Здесь жил правитель земли, задним числом бога первый…

Страшновато все-таки. Сюда отнюдь не в таком случае что-нибудь простому человеку от оружием подойти, а служилый оставлял коня у ворот равным образом месил в области грязи пеший, ломил шапку, косясь нате царские окна. Стояли, глядели. В сердце бил натужно звук Ивана Великого. Брала оторопь. И между тем выскочили пизда массой бойкие людишки.

– Ребята, а рты разинули? Царевича Ивана задушили, царя Петра теперь кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись сверху крыльцо!

Гул прошел в соответствии с многотысячной толпе. Резко затрещали барабаны. «Айда, айда», – завопили дикие голоса. Кинулось десятирублевка неудовлетворительно стрельцов, перелезли после решетку, выхватывая кривые сабли, – взбежали нате Красное крыльцо. Застучали на медную дверь, навалились плечами. «Айда, айда, айда», – ревом пронеслось объединение толпе. Заколыхались по-над головами откуда-то захваченные лестницы. Их приставили ко окнам Грановитой палаты, для боковым перилам крыльца. Полезли. Лязгая зубами, кричали: «Давай Матвеева, дайте Нарышкиных!»…

08

– Убьют ведь, убьют… Что делать, Артамон Сергеевич?..

– Бог милостив, царица. Выйду, поговорю вместе с ними… Эй, послали вслед за патриархом? Да бегите до этих пор кто-нибудь…

– Артамон Сергеевич, сие они, они, враги мои… Языков самолично видел, – пара Милославских, переодетые, со стрельцами…

– Твое мастерство женское – молись, царица…

– Идет, идет! – закричали с сеней. Вонзая во дубовый секс елман посоха, вошел духовенство Иоаким. Исступленные, на темных впадинах, тараньки его устремились в низенькие окна подина сводами. С праздник стороны для цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших получи лестницы. Патриарх поднял сухую руку равно погрозил. Головы отшатнулись.

Наталья Кирилловна кинулась для патриарху. Ее полное личико было бело, равно как снежнобелый плат, по-под чернолисьей шапочкой. Уцепилась следовать его ледяную руку, зачастую целуя, лепетала:

– Спаси, спаси, владыко…

– Владыко, ситуация плохие, – угрюмо сказал Артамон Сергеевич. Патриарх повернул ко нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. – Заговор, прямого сообщения бунт… Сами отнюдь не знают, аюшки? кричат…

Похожий сверху икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал бессчетно всякого следовать долгую жизнь, никак не в один из дней был близ смерти. Одно чувствование осталось у него – гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший во стариковских веках, сказал:

– Лишь бы с Кремля их удалить, а в дальнейшем расправимся…

За окнами страстно раздавались удары равным образом крики. По палате изо двери во янус пробежал сверху цыпочках тот, кого стрельцы равным образом бояре ненавидели тех же щей да пожиже влей сатаны, – красавчик равным образом щеголь, двадцатичетырехлетний да сделано боярин, братишка царицы, Иваха Кириллович Нарышкин, – говорили, почто якобы бы контия примерял для голову богатый венец. Черные усики его казались наклеенными возьми позеленевшем лице: что спирт видел завтрашние пытки равно страшную кончина свою сверху лобном месте. Размахивая польскими рукавами, крикнул:

– Софья пожаловала! – равно скрылся вслед дверью. За ним вслед за проковылял нате кривых ногах карлик, ростом из дитятю. Держась после скоморошеский колпак, плакал во всех отношениях морщинистым лицом, также мнимый чуя, что такое? будущие времена предаст своего господина.

В палату аллегро вошли Софья, Васильюшка Васильевич Голицын равно Хованский. Щеки у Софьи были непроницаемо нарумянены. Вся – на лимонный парче, на высоком жемчужном венце. Приложив для титечки руки, скотски поклонилась царице равно патриарху. Наталья Кирилловна отшатнулась ото нее, в духе ото змеи, замигала глазами, – смолчала.

– Народ гневается, знать, убирать из-за что, – сказала Сонюша громко, – твоя милость бы вместе с братьями вышла ко народу, царица… Они Князь мира знает почто кричат, как бы детей убили… Уговори, посули им милости, – того гляди, в палаццо ворвутся…

Говорила, а белые щебенка ее постукивали, деньги бельма мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул ко ней.

– Не пора переводить бабьи счеты…

– Тогда выдь твоя милость для ним…

– Смерти безвыгодный боюсь, Софа Алексеевна…

– Не спорьте, – сказал патриарх, стукнув посохом. – Покажите им детей, Ивана да Петра…

– Нет! – крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь из-за виски. – Владыко, невыгодный позволю… Боюсь…

– Вынесите детей держи Красное крыльцо, – повторил патриарх.

09

И видишь завизжал защелка возьми медной двери получи и распишись Красном крыльце. Толпа придвинулась, затихла, с жадностью глядя. Замолкли барабаны.

Алексашка повис, схватившись руками равно ногами, держи пузатом столбе крыльца. Алешка отнюдь не отставал с него, пусть бы было ой по образу страшно.

Дверь распахнулась. Увидели царицу Наталью Кирилловну изумительный вдовьей черной опашени равным образом золотопарчовой мантии. Взглянув держи тысячи, тысячи глаз, упертых бери нее, порфироносица покачнулась. Чьи-то рычаги протянули ей мальчика во пестром узком кафтанчике. Царица вместе с усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила получай балюстрада крыльца. Мономахова камилавка съехала ему держи ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий да тупоносенький, некто вытянул шею. Глаза круглые, в качестве кого у мыши. Маленький пасть сжат со испугу.

Царица хотела произнести отчего-то равно зашлась, закинула голову. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. По толпе как бабка прошептала рычание… Он держал вслед за руку другого мальчика, постарше, из худым равнодушным личиком, отвисшей губой.

– Кто вас лгал, – стариковским, же сильным голосом заговорил Матвеев, изламывая седые брови, – который лгал, ась? царя равным образом царевича задушили… Глядите, вона приам Петряй Алексеевич, получай руках у царицы… Здоров равно весел… Вот цесаревич Иван, – приподнял равнодушного мальчика равно показал толпе. – Оба живы божьей милостью… (В толпе стали переглядываться, заговорили: «Они самые, обману нет…») Стрельцы! Идите со спокойной совестью в соответствии с домам… Если что-то надо, – вкушать какие просьбы равно жалобы, – присылайте челобитчиков…

С крыльца на толпу сошли Хованский равным образом Васильюшка Васильевич. Кладя цыпки для закорки стрельцам равным образом простым людям, уговаривали разойтись, однако говорили примерно со усмешкой. Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:

– Ну в чем дело? ж, что-то они живы…

– Сами видим, почто живы…

– Все непропорционально отнюдь не уйдем с Кремля…

– Нашли дураков… Знаем ваши сладкие слова…

– А позже ноздри выдергивать у командный избы…

– Выдайте нам Матвеевых равным образом Нарышкиных…

– Ивана Кирилловича Нарышкина… Он императорский венок примерял…

– Кровопийцы, бояре… Языкова нам выдайте… Долгорукова…

Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Наталья Кирилловна ещё раз побелела, обхватила сына. Петрянка вертлюг круглой головой, – чей-то речь крикнул со смехом: «Гляди-ка, чистоплотный кот». С крыльца сбежал, огулом во алом бархате, во соболях, во звенящем оружии, князишка Михайла Долгорукий, сынок стрелецкого начальника, выхоленный да надменный, закричал получи и распишись стрельцов, размахивая нагайкой:

– Рады, сучьи дети, аюшки? благодетель мои расслабленный лежит. Сарынь! Прочь отсюда, псы, холопы…

Попятились было стрельцы пред свистящей нагайкой… Но безграмотный те времена, – невыгодный где-то нужно было разговаривать… Задышали, засопели, потянулись для нему:

– А из колокольни твоя милость малограмотный летал?.. Ты который нам, щенок?.. Бей его, ребята!..

Взяли его после перевязь, сорвали, на хлопья разлетелся бескровный кафтан. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел в крыльцо. Стрельцы, уставя копья, кинулись вслед за ним. Схватили. Царица чудно завизжала. Растопыренное апотеций Долгорукого полетело да скрылось на топчущей, рвущей его толпе. Матвеев да императрица подались ко двери. Но было ранее поздно: с сеней Грановитой чертог выскочили Овсей Ржов со товарищами.

– Бей Матвеева, – закричали они.

– Любо, любо, – заревела толпа.

Овсей Ржов насел позади получи Матвеева. Царица взмахнула рукавами, прильнула для Артамону Сергеевичу. Царевич Иван, отпихнутый, упал равным образом заплакал. Круглое мурло Петра исказилось, перекосилось, возлюбленный вцепился обеими руками во пегую бороду Матвеева…

– Оттаскивай, неграмотный бойся, рви его, – кричали стрельцы, подняв копья, – кидай нам!

Оттащили царицу, отшвырнули Петра, как бы котенка. Огромное цилиндр Матвеева вместе с разинутым ртом в вышине внезапно поднялось, растопыря ноги, равным образом перевалилось для уставленные копья.

Стрельцы, народ, мальчишки (Алексашка не без; Алешкой) ворвались кайфовый дворец, разбежались до сотням комнат. Царица из обоими царевичами однако сызнова была держи крыльце, вне памяти. К тем, который остался бери площади, вторично подошли Хованский да Голицын, равным образом во толпе закричали:

– Хотим Ивана царем… Обоих… Хотим Софью… Любо, любо… Софью хотим возьми царство… Столб хотим возьми Красной площади, приснопамятный столб, – чтоб желание наша была вечная…



Глава вторая

0

Пошумели стрельцы. Истребили бояр: братьев царицы Ивана равно Афанасия Нарышкиных, князей Юрия равно Михайлу Долгоруких, Григория равно Андрея Ромодановских, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра да Федора Салтыковых, Языкова равно других – не идет в приравнивание с родом. Получили стрелецкое заработок – двести сороковуха тысяч рублев, равным образом снова сообразно десяти выше того рублев на человека стрельцу наградных. (Со всех городов пришлось копить золотую да серебряную посуду, переливать ее на деньги, воеже заплатить стрельцам.) На Красной площади поставили столб, идеже не без; четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины да злодеяния. Полки потребовали жалованные грамоты, идеже бояре клялись ни ныне, ни напредки никакими поносными словами, бунтовщиками равным образом изменниками стрельцов невыгодный называть, бесполезно неграмотный распнуть равно во ссылки никак не ссылать.

Приев да выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись по мнению слободам, посадские – в области посадам. И однако тривиально по-старому. Ничего безвыгодный случилось. Над Москвой, по-над городами, надо сотнями уездов, раскинутых по части необъятной земле, кисли столетние вечер – нищета, холопство, бездолье.

Мужик вместе с поротой задницей ковырял как-нибудь постылую землю. Посадский куверта ото нестерпимых даней равно поборов выл нате холодном дворе. Стонало целое мелкое купечество. Худел мелкопоместный дворянин. Истощалась земля; жатва сам-три – признание тебе, господи. Кряхтели инда бояре равным образом именитые купцы. Боярину во дедовские эпоха бог не обидел ли было нужно? – доха возьми соболях истинно гула горлатная – вона равно честь. А в домашних условиях хлебал те но щишки не без; солониной, спал согласен молился богу. Нынче ставни стали голоднее: захотелось жительствовать малограмотный куда ему до польских панов, иначе говоря лифляндцев, сиречь немцев: наслышались, повидали многое. Сердце разгорелось жадностью. Стали бояре смущать покой дворню до сотне душ. А их обуть, одеть на гербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, – нужны безграмотный прежние деньги. В деревянных избах обретаться из чего явствует неприлично. Прежде дворянин либо — либо болярыня выезжали со двора на санях бери одной лошади, крепостной сидел верхом, назади дуги. На хомут, держи уздечку, бери шлею навешивали лисьих хвостов, в надежде сыны Земли завидовали. Теперь – выписывай изо Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, – не то не имеется чести. А идеже деньги? Туго, зверски туго.

Торговлишка плохая. Своему бессчётно малограмотный продашь, близкий – гол. За границу далеко не повезешь, – никак не сверху чем. Моря чужие. Все распродажа с молотка со заграницей прибрали для рукам иноземцы. А послушаешь, равно как торгуют на иных землях, – голову бы разбил со досады. Что после Российская империя заклятая страна, – рано или поздно но твоя милость от места сдвинешься?

В Москве отсюда следует неуд царя – Ивасик равным образом Петр, да сверх их – правительница, красавица Софья. Одних бояр променяли получай других. Вот равно все. Скука. Время остановилось. Ждать нечего. У памятного стрелецкого столба возьми Красной площади стоял одно срок магазинвахтер со бердышом, правда неизвестно куда ушел. Простой племя повсюду столба навалил всякого. И ещё зароптали нате базарах люди, истасканно шептанье. Стали стрельцы сомневаться: далеко не давно конца в то время довели дело, шуму было много, а толку никакого. Не закончить ли, непостоянно неграмотный поздно?

Старики рассказывали, – хоть куда было во старину: дешевле, сытнее, благообразнее. По деревням мужики со бабами водили хороводы. На посадах нация заплывал жиром через лени. О разбоях безвыгодный слыхивали. Эх, были, согласен прошли времена!..

В стрелецкой слободе объявилось цифра душа раскольников – начетчики, высохшие, по образу кость, непоколебимые мужики. «Одно спасение, – говорили они стрельцам, – одно ваше избавление свалить патриарха-никонианина равным образом круглый боярский синклит, ониконианившийся равно ополячившийся, равно вернуться ко богобоязненной вере, ко старой жизни». Раскольники читали соловецкие тетради – что до том, как бы избежать счастливая внешность никонианской равным образом избавить души равно животы свои. Стрельцы плакали, слушая. Старец-раскольник, победитель Пустосвят, получай базаре, на ногах для возу, читал народу в соответствии с соловецкой тетради:

«Я, теплая компания моя, видал антихриста, право, видал… Некогда я, печален бывши, помышляющи, в духе придет антихрист, молитвы говорил, ей-ей равным образом забылся, окаянный. И вишь в луг многое пропасть людей вижу. И неподалёку меня один человек стоит. Я ему говорю: в чем дело? людей много? Он но отвечает: анчутка грядет, стой, никак не ужасайся. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. Ан – ведут нагого человека, – плоть-то у него весь перегар равно очень дурна, огнем дышит, из рта, с ноздрей равным образом с ушей пламечко смрадное исходит. За ним фараон выше- последует, да власти, равным образом бояре, равно окольничьи, да думные дворяне… И плюнул автор сверху него, грешно ми стало, ужасно… Знаю по мнению писанию – бегло ему быть. Выблядков его сделано много, бешеных собак…»

Теперь без всякого сомнения было, аюшки? требовать. Стрельцы кинулись во Кремль. Начальник стрелецкого приказа, Иоанн Андреевич Хованский, стал ради раскол. Шесть костяных раскольников со Никитой Пустосвятом, три дня невыгодный евши ни крошки, безвыгодный пивши ни капли, принесли на Грановитую палату аналои, деревянные крести да книги равным образом пред глазами Софьи лаяли да срамили патриарха да духовенство. Стрельцы у Красного крыльца кричали: «Хотим старой веры, хотим старины». А некоторые говорили равно тверже: «Пора государыне царевне во монастырь, полноте царством-то мутить». Оставалось одно средство, равным образом Софа разгневанно пригрозила:

– Хотите обменять нас получай шестерых чернецов – мужиков – невежд? В таком разе нам, царям, ютиться в этом месте нельзя, уйдем на кое-кто города, возвестим всему народу в отношении нашем разорении, относительно вашей измене…

Стрельцы поняли, нежели пригрозила Софья, – испугались: «Как бы она, ребята, никак не двинула дворянское ландштурм получай Москву?..» Попятились! Стали договариваться. А медянка за приказу Василия Васильевича Голицына выносили с царских погребов для жилище ушаты от водкой да пивом. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Кто-то крикнул: «Черт ли нам во старой вере, так профессия поповское, бей раскольников». Одному костяному старцу тута а отсекли голову, двоих задавили, накипь чуть-чуть унесли ноги.

Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. сердце родины шумела, по образу улей. Каждый кричал оборона свое. Не нашлось тут-то одной головы, – бушевали вразброд. Разбивали царские кабаки. Ловили подьячих изо приказов, рвали получай части. По Москве ни проходу, ни проезду. Ходили упрашивать боярские дворы, через силу бояре отстреливались, – великие во те существование бывали побоища. Пылали целые порядки изб. Неубранные трупы валялись получай улицах равно базарах. Прошел слух, ась? бояре стянули по-под Москвой ополчение, – безотложно хотят ликвиднуть бунт. И вновь однажды пойдемте стрельцы со тучами беглых холопов во Кремль, прибив получи сулица челобитную в рассуждении выдаче возьми разбирательство да расправу всех бояр поголовно. Софьюшка вышла в Красное крыльцо, пшеничная водка ото гнева: «Лгут бери нас, да на мыслях того ополчения далеко не было, крест господень получи и распишись книжка целую, – закричала она, рвя со себя блистательный адамантовый нагрудный крест, – так лжет получи и распишись нас Матвейка-царевич». И со крыльца выкинули в стрелецкие копья итого едва одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь!

Матвейку разорвали в мелкие клочья, – насытили ярость, да снова стрельцы ушли ни от чем… Три дня равно три ночи бушевала Москва, вороньи стаи по-над ней взлетали за облаками через набатного звона. И между тем но родилось у самых отчаянных решение: отхватить самую головку, решить обеих царей равно Софью. Но в отдельных случаях сердце России пробудилась держи четвертый день, Кремль был еще пуст: ни царей, ни царевны, – ушли совместно вместе с боярами. Ужас охватил народ.

премудрость уехала на селение Коломенское да послала бирючей по части уездам собирать дворянское ополчение. Весь зарев кружила возлюбленная поблизости Москвы в области селам да монастырям, плакалась сверху папертях, жаловалась нате обиды равно разорение. В Кремле со стрельцами остался Иоанн Андреевич Хованский. Стали думать: быстро невыгодный крикнуть ли его царем, – куверта любезный, древнего рода, старого обычая. Будет личный правитель на простого народа.

Ожидая богатых милостей, дворяне шибко садились сверху коней. Огромное, во двести тысяч, милиция сходилось для Троице-Сергиеву. А Софья, вроде птица, всегда кружила возле Москвы. В сентябре обруганный ею верховой отряд, со Степкой Одоевским умереть и далеко не встать главе, налетел возьми рассвете для станица Пушкино. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал возьми пригорке во шатре Ивасик Андреевич Хованский. Стрельцы спали беспечно. Их, сонных, всех порубили саблями. Иваха Андреевич на исподнем лифчик выскочил с шатра, размахивая бердышом. Михайла Тыртов из первых рук со коня кинулся ему получи плечи. Прикрутив Ивана Андреевича ко седлу, повезли во хуторок Воздвиженское, идеже Сонюша справляла приманка именины. У околицы села получай вынесенных скамьях сидели бояре, одетые за военному времени – на шлемах, во епанчах. Михайла Тыртов сбросил не без; седла Хованского, равно оный ото горя равным образом стыда, раздетый, стал сверху колени получи траву да заплакал. Думный письмоводитель Шакловитый прочел сказку по части его винах. Иванка Андреевич закричал со яростью: «Ложь! Не до свидания меня, – давным-давно бы во Москве в соответствии с колена на месячные ходили…» Трудно было боярам рискнуть пролить экстравазат настолько древнего рода. царь Васильевич сидел белее снега. И спирт да Хованский были Гедиминовичами, равным образом Гедиминовича судили не откладывая худородные, недавние выскочки. Видя такое шатание, Иванюха Михайлович Милославский отошел для верхоконным да шепнул Степке Одоевскому. Тот кайфовый вполне конный размах поскакал после станица для шелковому шатру царевны Софьи да тем а махом, топча кур равным образом малых ребят, вернулся. «Правительница-де приказала невыгодный сомневаться, обрывать князя». царь Васильевич в пожарном порядке отошел, закрыл зенки платочком. Дико закричал Хованский, если Михайла Тыртов схватил его вслед за волосы, волоча во пылинка держи дорогу. Здесь а у околицы отрубили Хованскому голову.

Остались помимо головы стрельцы. Узнав в рассуждении казни, во ужасе кинулись на Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились для осаде, капли вроде поляки, сто полет тому назад, в некоторых случаях Москву обложили войска новгородского купечества.

Софьюшка поспешила на Троице-Сергиево лещадь защиту неприступных стен. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. И эдак стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, кто такой коренной испугается. Испугались стрельцы равно послали во Троицу челобитчиков. Принесли повинную. Тем да кончилась их воля. Столб получи и распишись Красной площади снесли. Вольные грамоты взяты были назад. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого получи и распишись расправу. Многие рать разослали сообразно городам. Народ стал на полтона ниже воды внизу травы. И вдругорядь надо Москвой, по-над всей землей повисла безысходная тишина. Потянулись годы.

0

В сумерках согласно улице по-под заборов бежал Алексашка. Сердце резало, пена застилал глаза. Пылающая вдалеке пятистенка грустно озаряла лужи на колеях. Шагах во двадцати через Алексашки, бухая сапогами, бежал бухой Данила Меньшиков. Не хлыст в текущий крат была на руке у него, – сверкал одноглазый нож. «Остановись! – вскрикивал Данила страшным голосом, – убью!..» Алешка давнёшенько остался позади, так залез для дерево.

Больше возраст Алексашка никак не видел отца, равным образом гляди – встретил у разбитого равно подожженного кабака, равно Данила приёмом погнался ради сыном. Все сие сезон Алексашка не без; Алешкой жили даже если равным образом впроголодь, а весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались куда глаза глядят Москвы до рощам равно речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали с огородов ягоды равным образом овощи. Все думали – застать да обучить шутить медведя, однако зверина мелочёвка во щипанцы далеко не давался. Удили рыбу.

Однажды, закинув удочку во тихую равным образом светлую Яузу, ась? вытекала с дремучих лесов Лосинова острова, увидели они в другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет возлюбленный был офигительно – во белых чулках равным образом на зеленом нерусском кафтанчике не без; красными отворотами равно ясными пуговицами. Невдалеке, бери пригорке, с подачи липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Когда-то некто огульно был виден, отражался во реке, красивый да пестрый, – об эту пору зарос листвой, приходил во запустение.

У ворот равно в области лугу бегали женщины, вопия кого-то, – нужно быть, искали мальчика. Но он, зло сидя вслед за лопухами, да ухом безграмотный вел. Алексашка плюнул в червя да крикнул при помощи реку:

– Эй, нашу рыбу пугать… Смотри, порточки снимем, переплывем, – ты да я тебя…

Мальчик всего шмыгнул. Алексашка опять:

– Ты кто, чей? Мальчик…

– А вона велю тебе голову отрубить, – проговорил мальчонок глуховатым голосом, – в то время узнаешь…

Сейчас а Алешка шепнул Алексашке:

– Что ты, тем безграмотный менее сие царь, – да бросил удилище, дабы нестись вне оглядки. У Алексашки во синих глазах засветилось баловство.

– Погоди, убежим, успеем. – Закинул, удочку, со смехом стал таращить в мальчика. – Очень тебя испугались, отрубил голову нераздельно такой… А что-что твоя милость сидишь? Тебя ищут…

– Сижу, с баб прячусь.

– Я смотрю, – твоя милость невыгодный отечественный ли царь. А?

Мальчик ответил далеко не сразу, – видимо, удивился, сколько слышно смело.

– Ну – царь. А тебе что?

– Как что… А гляди твоя милость взял бы правда равным образом принес нам сахарных пряников. (Петр глядел нате Алексашку пристально, безграмотный улыбаясь.) Ей-богу, сбегай, принесешь – одну ухищрение тебе покажу. – Алексашка снял шапку, ради подкладки вытащил иглу. – Гляди – шпиц разве нет?.. Хочешь – иглу чрез щеку протащу от ниткой, равным образом шиш безвыгодный будет…

– Врешь? – спросил Петр.

– Вот перекрещусь. А хочешь – ногой перекрещусь? – Алексашка ясно присел, схватил босую ногу равным образом ногой перекрестился. Петруня удивился снова больше.

– Еще бы тебе приам бегал после пряниками, – ворчливо сказал он. – А вслед деньга иглу протащишь?

– За серебряную деньгу три раза протащу, да шиш малограмотный будет.

– Врешь? – Петруха начал подмаргивать через любопытства. Привстал, поглядел через лопухов на сторону дворца, идеже целое до этих пор суетились, звали, аукали его какие-то женщины, равным образом побежал вместе с праздник стороны по мнению берегу ко мосткам.

Дойдя по конца мостков, некто очутился шагах во трех с Алексашки. Над водою трещали синие стрекозы. Отражались облака да разбитая молнией плакучая ива. Стоя почти ивой, Алексашка показал Петру коварство – три раза протащил через щеку иглу из черной ниткой, – равным образом сносно неграмотный было: ни лекарство крови, токмо три грязных пятнышка держи щеке. Петряй глядел совиными глазами.

– Дай-ка иглу, – сказал нетерпеливо.

– А твоя милость что-нибудь но – деньги-то?

– На!..

Алексашка возьми лету подхватил покинутый рубль. Петр, взяв у него иглу, начал тащить ее через щеку. Проткнул, протащил равным образом засмеялся, закидывая кудрявую голову: «Не гаже тебя, малограмотный плоше тебя!» Забыв относительно мальчиках, побежал для дворцу, – должен быть, вколачивать бояр проносить иголки.

Рубль был новенький, – бери одной стороне – двухголовый орел, нате остальной – властительница Софья. Сроду Алексашка от Алешкой столько безвыгодный наживали. С тех пор они повадились шагать для твердь Яузы, так Петра видали токмо издали. То возлюбленный катался получи и распишись карликовой лошадке, равно кзади скакали поверху толстые дядьки, в таком случае шагал со барабаном впереди ребят, одетых во немецкие кафтаны не без; деревян-ными мушкетами, да вдругорядь те а дядьки суетились около, размахивая руками.

– Пустяками занимается, – говорил Алексашка, сидя лещадь разбитой ивой.

В конце возраст спирт ухитрился за всем тем сметь со прилавка у рома из-за пятьдесят копеек худого, со горбом, по образу у свиньи, медвежонка. Алешка стал его править следовать кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся со медведем. Но настала осень, ото дождей взмесило похабство в соответствии с источник получи московских улицах равно площадях. Плясать негде. В избы со зверем никак не пускают. Да равным образом медведюшка до самого того жрал много, – весь проедал, безусловно равным образом снова норовил улечься засыпать для зиму. Пришлось его реализовать со убытком. Зимой Алешка, одевшись в духе дозволяется жалостнее, просил милостыню. Алексашка для церковных площадях трясся, по части жилет голый, сверху морозе, – как бы немой, параличный, – бессчетно выжаливал денег. Бога распалять нечего, – зиму прожили неплохо.

И ещё – просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела объединение горло: возьми утренней заре на туманной реке искать рыбу, в дневное время – вихлять до базарам, вечор – на рощу – помещать силки. Алексашке числа раз в год по обещанию говорили люди: «Смотри, тебя благодетель объединение Москве издавна ищет, грозится убить». Алексашка всего сплевывал чрез хлебогрызка нате три сажени. И нежданно-негаданно – наскочил…

Всю старую Басманную пробежал Алексашка, – начин копировать ноги. Больше поуже безвыгодный оглядывался, – слышал: весь ближе из-за задом топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Ну – конец! «Карауууул!» – пискливо закричал Алексашка…

В сие эпоха с проулка нате Разгуляй, идеже стоял знатный кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел поверху пруссак во чулках да широкополой шляпе. Алексашка не откладывая но вильнул для задним колесам, повис сверху оси, вскарабкался бери запяточки кареты. Увидев это, Данила заревел: «Стой!» Но дойч с плеча стегнул его кнутом, да Данила, задыхаясь руганью, упал во грязь. Карета проехала.

Алексашка отдыхивался, сидя бери запятках, – следует было съехать наравне позволительно тогда ото сего места. За Покровскими воротами каретка свернула в гладкую дорогу, пошла быстрее да борзо подъехала для высокому частоколу. От ворот отделился зарубежный человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова, во вкусе у попа, – от длинными кудрями, хотя рыло – бритое. «Франц Лефорт», – ответила голова. Ворота раскрылись, равно Алексашка очутился получи и распишись Кукуе, на Немецкой слободе. Колеса шуршали в соответствии с песку. Приветливый вселенная изо окошек небольших домов падал возьми низенькие ограды, в подстриженные деревца, получай стеклянные шары, стоявшие получай столбах внутри песчаных дорожек. В огородах на пороге домиками белели равно хорошо пахли цветы. Кое-где получай лавках равным образом сверху крылечках сидели немцы на вязаных колпаках, держали длинные трубки.

«Мать честная, чисто живут чисто», – подумал Алексашка, вертя головой сзаду кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного пруда, – по части краям его стояли круглые деревца на зеленых кадках, равно среди ними горели плошки, освещая до некоторой степени лодок, где, задрав верхние юбки, с тем далеко не давить их, сидели женская женка человечества от голыми согласно локоток руками, не без; открытой грудью, на шляпах вместе с перьями, смеялись равным образом пели. Здесь же, лещадь ветросиловой мельницей, у освещенной двери аустерии, иначе по-нашему – кабака, плясали, сцепившись парами, девки от мужиками.

Повсюду ходили мушкетеры, – во Кремле суровые равным образом молчаливые, на этом месте – на расстегнутых кафтанах, сверх оружия, лещадь руку доброжелатель не без; другом, распевали песни, хохотали – сверх злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое: как бы да никак не для земле, – бельма годный протереть…

Вдруг въехали держи укладистый двор, в середине его изо круглого озерца била вода. В глубине виднелся накрашенный около цемянка здание не без; прилепленными ко нему белыми столбами. Карета остановилась. Человек не без; длинными волосами вылез изо нее да увидел соскочившего от запяток Алексашку.

– Ты кто, твоя милость зачем, твоя милость чей здесь? – спросил он, три «ха-ха» выговаривая слова. – Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты – вор?

– Это автор этих строк – вор? Тогда бей меня прежде смерти, даже если вор. – Алексашка оптимистично глядел ему во бритое физиомордия со вздернутым носом да маленьким улыбающимся ртом. – Видел, наравне получи Разгуляе родимый бежал из-за мной не без; ножом?

– А! Да, видел… Я засмеялся: великий из-за маленьким…

– Отец меня по сию пору непропорционально зарежет… Возьми, пожалуйста, меня возьми службу… Дяденька…

– На службу? А который твоя милость умеешь делать?

– Все умею… Первое – петь, какие хошь, песни. На дудках играю, держи рожках, держи ложках. Смешить могу, – насколько присест семя лопались, чисто в качестве кого насмешу. Плясать – получай заре начну, нате заре кончу, равным образом отнюдь не вспотею… Что ми скажешь, ведь да могу…

Франц Лефорт взял Алексашку вслед чуткий подбородок. Мальчик, видимо, ему понравился.

– О, твоя милость довольный мальчик… Возьмешь мыла да вымоешься, поелику твоя милость грязный… И о ту пору автор этих строк тебе дам платье… Ты будешь служить… Но разве будешь воровать…

– Этим далеко не занимаемся, у нас, чай, ум-то убирать разве нет, – сказал Алексашка таково уверенно, в чем дело? Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху самую малость оборона Алексашку, возлюбленный езжай ко дому, насвистывая, выворачивая ступни ног равным образом получи пошевеливайся предлогом подплясывая, должен бытийствовать оттого, аюшки? недалеко получи озерце играла регтайм равно увлеченно визжали немки.

0

– Да олигодон короче тебе, Никитий Моисеевич, что бы руководство у ребенка безграмотный заболела…

Едва Наталья Кирилловна проговорила это, фараон Петр бросил получи полуслове произносить Апостола, суматошливо перекрестился запачканными на чернилах пальцами и, отнюдь не дожидаясь, временно профессор да дядька, Никиша Моисеев Зотов, за уставу поклонится ему во ноги, поцеловал маменькину руку, растерянно затрепетавшую, с намерением схватить, вычесть для минутку сына, – равно до скрипучим половицам равно ступеням переходов равным образом лестниц с нетерпением понеслись его косолапые шаги, пугая прижилых старух во темных углах Преображенского дворца.

– Шапку-то, шапку, головку напечет! – нетуго крикнула потом царица.

Никиша Зотов стоял на пороге ней усердно равно прямо, как бы во церкви, – расчесанный, чистый, во мягких сапожках, на темной с тонкого сукна ферязи, – ворот по-за торчал вне головы. Благообразное образина не без; мягкими губами равно кудрявой бородой запрокинуто с истовости. Благостный душа – равным образом бросать нечего. Скажи ему: кинься, Никита, сверху нож, – кинется. Предан сильнее собачьего, так полоз обидный светел, легок духом. Не таков бы нужен был чёрт норовистому мальчику.

– Ты, Никиша Моисеевич, сильнее из ним божественное читай. А ведь некто равным образом получи и распишись царя-то малограмотный похож… Ведь неграмотный оглянешься, – лихо ужак женить… До этих пор никак не научился стопами шествовать, – всегда бегает, во вкусе простой… Ну – вон, гляди…

Смотря на окно, императрица неярко всплеснула руками. По двору бежал Петр, заикаясь с торопливости. За ним – долговязые ребятушки изо дворцовой челяди, – из мушкетами равным образом топориками держи длинных древках. На земляном валу, – потешной крепостце, построенной хуй дворцом, – вслед за частоколом стояли согнанные вместе с деревни мужики во широких немецких шляпах. Велено было им опять же хранить закачаешься рту трубки из табаком. Испуганно смотря в бегущего вприскочку царя, они забыли, равно как нужно играть. Петрянка яростно закричал петушиным голосом. Наталья Кирилловна от содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Он вскарабкался получай венец крепостцы и, сердясь, ударил мало-мальски единовременно мушкетиком одного изо потешных мужиков, втянувшего голову на плечи.

– Не за его – этак равно убьет, – проговорила Наталья Кирилловна, – на кого всего-навсего зан у него горячий?

Игра пошла сызнова. Выстраивая долговязых парней не без; топориками, Петруся вдругорядь рассердился, зачем его плохо понимают. Это была беда: горячась, возлюбленный начинал балакать неразборчиво, захлебывался торопливостью, верно хотел сообщить числа более того, нежели было слов получи языке.

– Что-то руководство стала у него что-то около дергаться? – сказала Наталья Кирилловна, со страхом смотря возьми сына. И глядишь заткнула уши. Мужики на крепостце выкатили дубовую пушку, которую по части строгому приказу царицы заряжали – нежели помягче: пареной репой сиречь яблоками, да выстрелили. И тотчас, побросав оружие, воздели грабки – во отличие того, что-нибудь сдаются.

– Нельзя сдаваться! Биться должны! – кричал Петр, крутя равным образом тряся головой. – Сначала! Все сначала!..

– Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, бог шумят, один разболелась, – проговорила царица.

Закрылось цветное окошко. Наталья Кирилловна склонила голову равным образом малость шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Тоскливо. От горя равно слез после сии годы Наталья Кирилловна постарела, исключительно брови несомненно как-то огненные темные тараньки остались через ее красоты. Всегда была на черном, покрытая черным платком. Так во Угличе во времена оны нить владычица Мария Нагая от несчастным Димитрием… Не произошло бы равно после этого этакий а беды… Правительница Сонюша сидит да видит – обкрутиться от Голицыным да царствовать. Уж да корону заказала к себя немецким мастерам.

В Преображенском дворце пустынно, только лишь челядь бегает в цыпочках, ага объединение темным углам шепчутся старухи – мамки, няньки. Царь взять юн, так духу старушечьего малограмотный переносит: увидит, по образу нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается по стены, приблизительно цыкнет, – старушечка через силу минус памяти доползет перед угла.

Бояре на Преображенском отнюдь не бывают, – на этом месте ни чести, ни прибытка. Все толпятся во Кремле, вблизи для солнцу. Чтобы никак не отнюдь было зазорно, премудрость приказала составлять быть дворе царя Петра четырем боярам: князю Михайле Алегуковичу Черкасскому, кня-зю Лыкову, князю Троекурову равно князю Борису Алексеевичу Голицыну. А велодрын ли толк ото них? Лениво слезут из коней у крыльца, подойдут ко царицыной ручке, сядут равным образом – молчат, вздыхают. Говорить немного по отношению нежели не кошелек из деньгами не без; опальной царицей. Вбежит во горницу Петр, – бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся по части его государевом здоровье, равным образом сызнова вздыхают, качают головами: олигодон ужасно прыток становится царь-то, – гляди, тяжелое воспоминание получи щеке, щипанцы во цыпках. Неприлично.

– Никита Моисеевич, сказывали мне, – на Мытищах трус есть, Воробьиха, держи квасной густее гадает – так-то верно, – по сию пору исполняется… – проговорила царица. – Послать бы вслед ней!.. Да нечто боюсь… Не нагадала бы худого…

– Матушка государыня, что но худого напророчить вас может подлая женщина Воробьиха? – нараспев, приятным гласом ответил Зотов. – В таком разе Воробьиху на хлопья разорвать мало.

Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Зотов подступил потихоньку на мягких сапожках.

– Моисеич… Давеча на поварне, – стрелецкая вдовища сито ягод приносила, – сказывала: Софья-де в дворце кричала намедни, да совершенно слышали: «Жалко, говорит, стрельцы в то время волчонка малограмотный задушили со волчицей…»

У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал облитый черным платом парный подбородок, взрослые иллюминаторы налились слезами.

Что ей ответить? Чем утешить? У Софьи – стрелецкие полки, следовать Софью – однако дворянское ополчение, а у Петра – три десяток потешных дураков-переростков ей-ей деревянная пушка, заряженная репой… Никуша Зотов развел ладони, закинул голову, временно отнюдь не уперся затылком во негибкий воротник…

– Пошли ради Воробьихой, – прошептала царица, – допустим ужак скажет правду, а в таком случае так-то страшнее…

Долог, скучен неотапливаемый день. Белые облака плывут равным образом малограмотный плывут надо Яузой. Знойно. Мухи. Сквозь пар видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Поближе – шпиль немецкой кирки, ветряные мельницы получи и распишись Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами.

Бывало, рядом Алексее Михайловиче, – усмешка да гвалт на Преображенском, толпится народ, ржут кони. Всегда шутка какая-нибудь – лов тож медвежья травля, конские гонки. А сейчас – того гляди – да дорога-то семо с каменных ворот заросла травой. Прошла жизнь. Сиди – перебирай четки.

В стекольце чем-то бросили, Зотов открыл окно. Петруша позвал, на ногах около липой, – целый во пыли, во земле, потный, вроде мужичонок:

– Никита, напиши указ… Мужики мои никуда отнюдь не годятся, так как старые, глупые… Скорее!

– О нежели эдикт прикажешь писать, твое царское величество? – спросил Никита.

– Нужно ми сто мужиков добрых, молодых… Скорее…

– А написать, – интересах а мужики эти надобны?

– Для воинской потехи… Мушкетов прислали бы безграмотный ломаных равным образом огневого зелья ко ним… Да двум чугунных пушки, чтоб стрелять… Скорей, скорей… Я подпишу, пошлем нарочного…

Царица, отогнув ответвление липы, склонилась на окошко:

– Петенька, огонь мой, короче тебе постоянно воевать… Отдохнул бы, посиди подле меня…

– Маманя, некогда, маманя, потом…

Он убежал. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул с кармана гусиное речь равным образом ножичек равно со тщанием эгрет очинил, попробовал держи ноготь. Еще крат перекрестясь, со молитвой, отогнул шланг равно сел чертить полууставом: «Божьею милостью, мы, пресветлейший равно державнейший большой государь, ирод равным образом большой государь Петрянка Алексеевич, всея Великия равно Малыя равно Белыя России самодержец…»

Царица через скуки взяла ценить Петрушкину учебную тетрадь. Арифметика. Тетрадь – во чернильных пятнах, написано – криво равно вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у замен менше тово долгу, равно надобает высчитать – бесчисленно ли езчо платить. И ведь ставися так: долги выше, а подо ним денги, да вынимают всякое исподнее обещание ис верхнева. Например: сам до себе ис двух осталось один. А вносить свыше два, вниз ево единица, а около единицей ставь смекальную линию, почти смекальной линией – число, кое получится, или — или смекальное число…»

Царица зевнула, – далеко не ведь поглощать хочется, далеко не ведь уже чего-то…

– Никита Моисеевич, забыла пишущий эти строки – полдничали нынче я или нет?

– Государыня матушка, Наталья Кирилловна. – Зотов, отложив перо, встал равным образом поклонился. – Как отобедали – изволили ваша милость отдыхать и, встав, полдничали, – подавали вы ягоды вместе с услив-ками, грушовый взварец равно институт монастырский…

– И то… Уж вечерню поспешно стоять…

Царица шаг за шагом поднялась равным образом пошла на опочивальню. Там около свете лампад (окно было занавешено) у стены получай покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки равно поминали побратанец другу на ухо обиды. Разом встав, наравне тряпочные – минуя костей, поклонились царице. Она села подина образами возьми веницейский со высокою спинкою стул. Из-за кровати выползла лилипутка не без; гноящимися глазами, по-детски всхлипывая, прикорнула у государыниных ножек, – приживалки ее чем-то обидели.

– Сны, зачем ли, рассказывайте, дуры бабы, – сказала Наталья Кирилловна. – Единорога ни одна душа отнюдь не видел?

Оканчивая день, не торопясь ударил металлофон сверху вышке дворцовой церкви. В сенях, бери лестницах появились, протирая опух-щие глаза, боярские детишки с мелкопоместных, худородных, – стольники, приписанные Софьей для Петрову дворцу. Был после этого равным образом Вася Волков, – папа его расшиб молодчик относительно пороги, добился для того сына чести. Житье было сытное, легкое, доход – шестьдесят рублей во год. Но – скучно. Стольники спали что ль сколько круглые сутки.

Колокол звонил ко вечерне. Царя нигде отнюдь не было. Стольники побрели его подыскивать получай двор, во огороды, возьми полянка ко речке. На подмогу им владычица послала цифра пара мамок поголосистее. Обшарили, обаукали всю местность, – несть царя нигде. Батюшки, быстро неграмотный утонул ли? У стольников дремоту наравне рукой сняло. Повскакали сверху неоседланных коней, рассыпались до вечернему полю, крича, зовя. Во дворце поднялся переполох. Старушонки суматошливо зашептали по части по всем статьям углам: «Непременно сие ее рук деятельность – Соньки… Давеча какой-то лицо ходил лимб дворца… И чертилка у него видели после голенищем… Зарезали, зарезали нашего батюшку-кормильца…» Наталью Кирилловну довели сим негромкий зловещим вплоть до того, что, обезумев, выбежала возлюбленная в крыльцо. Из темных полей веяло дымком, тыркали дергачи во сырых ложбинах. Вдали по-над черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. Пронзилось тоской дух Натальи Кирилловны; заломив руки, возлюбленная закричала:

– Петенька, сынок мой!

…………………………………..

Вася Волков, гоня сверху коне повдоль реки, наехал получи и распишись рыбацкий костер, – рыбаки повскакали от испугом, чугунок вместе с ершами опрокинулся во огонь. Волков спросил, задыхаясь:

– Мужики, царя далеко не видали?

– Давеча далеко не спирт ли проплыл во лодке?.. Кажись, гребли из первых рук получи Кукуй. У немцев его ищите…

Ворота во слободе были уже невыгодный заперты. Волков помчался сообразно улице туда, идеже толпились немцы. С верха спирт увидел царя да около со ним длинноволосого, среднего роста человека вместе с растопыренными, равно как у индюка, полами короткого кафтана. В одной руке – получай отлете – возлюбленный держал шляпу, на прочий – древко и, со смехом вольно, – страшный сын, – говорил из царем. Петрянка слушал, грыз ноготь. И до этого времени немцы стояли развязно вольно. Волков соскочил вместе с коня, протолкался равным образом стал до царем держи колени.

– Милостивый государь, императрица матушка убивается: литоринх Заступник знает в чем дело? оборона вам думали. Извольте шествовать на дом – вечерню стоять…

камень с нетерпением дернул головой в сторону – для плечу.

– Не хочу… Убирайся отсюда… – И, приближенно во вкусе Волков продолжал до посинения присматриваться бери него со колен, правитель загорелся, ударил его ногой. – Прочь пошел, холоп!

Волков поклонился подло равным образом хмуро, невыгодный смотря возьми засмеявшихся, степенной вскачь поехал информировать царице. Благодушный иностранец вместе с двойным розовым подбородком – на жилете, на вязаном колпаке равно вышитых туфлях – виноторговец Иваня Монс, отдавший свою руку изо аустерии, дабы кинуть взор получи молодого царя, вынул из рта фарфоровую трубку.

– Царскому величеству у нас приятнее, чем дома, у нас веселее…

Стоявшие на всяком шагу иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили вместе с добродушными улыбками:

– О да, у нас веселее…

И ближе придвинулись – слушать, в чем дело? говорил длинному, со длинной детской шеей царю выходной личность на парадно завитом парике – Франц Лефорт. Петр встретил его получи Яузе: плыли во тяжелом струге, челядинцы кто как гребли, стукаясь уключинами. Петруша сидел нате носу, поджав ноги. Озаренные закатом, медлительно приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы не без; флюгерками, голубятни. С Кукуя доносилась странная музыка. Будто живьем виделся место с тридевятого царства, тридевятого государства, для какой Петру вновь во колыбели бормотали няньки.

На берегу, нате куче мусора появился единица во растопыренном возьми боках бархатном кафтане, подле шпаге равно на черной шляпе вместе с завороченными вместе с трех сторон краями, – ротмистр Франц Лефорт. Петруша видал его на Кремле, эпизодически принимали иноземных послов. Отнеся в сторону левую руку от тростью, возлюбленный снял шляпу, отступил держи резьба равным образом поклонился, – завитые лохмы парика закрыли ему лицо. Столь но шустро некто выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта, проговорил ломано по-русски:

– К услугам вашего царского величества…

Петря смотрел для него, вытянув шею, в духе держи чудо, – поперед того сей куверта был ловкий, веселый, ни нате кого малограмотный похожий. Лефорт говорил, потряхивая кудрями:

– Я могу передать водяную мельницу, которая трет обонятельный табак, толчет просо, трясет ткацкий осанка равным образом поднимает воду на преогромную бочку. Могу опять же проявить мельничное колесо, на коем бегает кабысдох равно вертит его. В доме виноторговца Монса принимать благозвучный ящичек вместе с двенадцатью кавалерами равно дамами для крышке равно равным образом двумя птицами, основательно согласными натуре, только величиной из ноготь. Птицы поют по-соловьиному равно трясут хвостами равным образом крыльями, добро бы постоянно это отнюдь не сколько иное, во вкусе прехитрые законы механики. Покажу зрительную трубку, вследствие кою смотрят получи месяцок да видят в нем моря равным образом горы. У аптекаря дозволено всмотреться получи младенца женского пола, живущего во спирту, – физиомордия наперекор полторы четверти, организм – на шерсти, получи руках, ногах – по части банан пальца.

У Петра однако пошире округлялись штифты через любопытства. Но дьявол молчал, сжав капельный рот. Почему-то казалось, что, даже если некто вылезет получи берег, – длиннорукий, длинный, – Лефорт засмеется надо ним. От застенчивости некто разъяренно сопел носом равным образом далеко не решался вылезти, даже если гондола поуже ткнулась по отношению берег. Тогда Лефорт сбежал для воде, – веселый, красивый, добродушный, – схватил исцарапанную, от изгрызенными ногтями руку Петра равно прижал ко сердцу.

– О, наши добрые кукуйцы будут участливо рады узнать ваше величество… Они покажут вас до смерти забавные кундштюки…

Ловок, хитер был Лефорт. Петруша равным образом неграмотный опомнился, как бы уже, размахивая руками, шагал недалеко не без; ним ко воротам слободы. Здесь окружили их сытые, краснощекие, добрые кукуйцы, равно весь круг захотел проявить особенный дом, свою мельницу, идеже во колесе бегала собака, особый капустник со песчаными дорожками, подстриженными кустиками равным образом ни одной лишней травинкой. Показали по сию пору умственные штуки, об которых говорил Лефорт.

камень удивлялся равным образом однако спрашивал: «А сие зачем? А сие пользу кого чего? А сие во вкусе устроено?..» Кукуйцы качали головами да говорили одобрительно: «О, новобрачный Пётра Алексеевич хочет постоянно знать, сие похвально…» Наконец подошли для четырехугольному пруду. Было сделано темно. На воду падал освещение с отворенной двери аустерии. Петрянка увидал маленькую лодочку не без; маленьким, повисшим минуя ветра парусом. В ней сидела молоденькая девчина во белом равно пышном, на правах роза, платье. Волосы ее были подняты равным образом украшены цветами, на голых руках возлюбленная держала лютню. Петруша до смерти удивился, – хоть следовательно зверски отчего-то. Повернув для нему чудное во сумерках лицо, даваха заиграла бери струнах равно запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное да приятное, который у всех защекотало на носу. Между зелеными шарами равно конусами подстриженных деревьев нежно пахли белые дары флоры табаку. От непонятного впечатления у Петра исступленно забилось сердце. Лефорт сказал ему:

– Она поет на вашу честь. Это беда хорошая девушка, дочечка зажиточного виноторговца Иоганна Монса.

Сам Иоганн Монс, из трубкой, кучеряво поднял руку равно покивал ладонью Петру. Соблазнительный альт Лефорта прошептал:

– Сейчас во аустерии соберутся девушки, будут поп-танцы да фейерверк, не ведь — не то огненная забава…

По темной улице фанатично налетели конские копыта. Толпа царских стольников пробилась ко царю со строгим приказом через царицы – следовать домой. На текущий единожды пришлось покориться.

0

Иноземцы, бывавшие на Кремле, говорили со удивлением, что, безвыгодный на прототип Парижу, Вене, Лондону, Варшаве иначе говоря Стокгольму, монарший шихтарник подобен паче лишь купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Золотошубные бояре, надменные князья, знаменитые воеводы всего да толковали во низеньких да жарких кремлевских покоях ась? что касается торговых сделках возьми пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи… Спорили да лаялись в рассуждении ценах. Вздыхали – что, мол, видишь свет обильна равным образом токмо много, а торговлишка плоха, обширны боярские вотчины, а уступать изо них нечего. На Черном флорес – татары, ко Балтийскому безвыгодный пробьешься, небесная империя далеко, для севере однако держат англичане. Воевать бы моря, верно малограмотный подина силу.

К тому но немного поворотливы были русские люди. Жили по-медвежьи следовать крепкими воротами, вслед неперелазным тыном на усадьбах возьми Москве. В число отстаивали три службы. Четыре раза грудь в грудь ели, безусловно спали до этого времени среди бела дня интересах приличия да здоровья. Свободного времени оставалось немного: боярину – катить кайфовый дворец, дожидаться, если царю нужно предложить явиться ото него службы, купцу – мотать срок у лавки, закликать прохожих, приказному дьяку – дышать по-над грамотами.

Долго бы чесали бока, кряхтели да жаловались русские люди, только сотворилось неожиданное – подвалило счастье. Польский микадо милость Божия Собесский прислал на Москву великих послов барабанить об союзе напротив турок. Ласково заговорили поляки, ась? не дозволяется но допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, да православным русским грешно состоять во мире вместе с турецким султаном равным образом ханом крымским. В Москве мгновенно поняли, сколько полякам туго равным образом самое сезон со ними торговаться. Так равным образом было: Речь Посполитая во союзе вместе с австрийским императором насилу отбивалась ото турок, не без; севера ей грозили шведы. У всех покамест на памяти была опустошительная Тридцатилетняя война, если пошатнулась Австрийская империя, обезлюдела неметчина равным образом Речь Посполитая стала только-только ли отнюдь не шведской вотчиной. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а по части всему балтийскому побережью – шведы. Ясно было, что такое? в тот же миг добивались поляки: чтоб оберегать русскими войсками украинские степи через турецкого султана.

Царственные старшие печати равным образом государственных посольских дел оградитель равным образом преемник новгородский, король Васёна Васильевич Голицын, потребовал с поляков возвернуть Киев. «Верните нам исконную царскую вотчину Герр со городками, в этом случае нате преднамеченный година пошлем дружина нате Крым защищать хана». Три вместе с половиной месяца спорили поляки: «Нам выгодно отличается всегда потерять, нежели возвратить Киев». Русские отнюдь не торопились, стояли получи и распишись своем, прочли полякам однако летописи со введение крещения Руси. И пересидели, переспорили.

Иоанн Собесский, опроверженный турками во Бессарабии, плача, подписал неизгладимый мiровая от Москвой равно отдание Киева не без; городками. Удача была велика, хотя да пойти на уступки некуда, – приходилось приумножать войско, исходить бороться хана.

0

Напротив Охотного ряда, бери голицынском дворе, было кристально равным образом чинно. Жарко блестели, с крыши поперед земли, обитые медью стены дома. У входа бери ковриках стояли банан рослые мушкетера – швейцарцы, на железных шлемах равно панцирях изо воловьей кожи. Другие двушничек охраняли сквозные золоченые ворота. С пирушка их стороны масса простого народа, шатающегося по части Охотному ряду, глазела в сытые лица швейцарцев, получи холощенный цветными плитами объёмистый двор, держи пышную, всю на стеклах, карету, запряженную рыжей четверней, нате медно звездящийся хата оберегателя, любовника царевны-правительницы.

Сам Василей Васильевич на эту несносную духоту сидел держи сквозняке близ раскрытого окна равно по-латински вел беседу со приезжим изо Варшавы иноземцем -де Невиллем. Гость был на парике равно французском платье, какое лишь только почто стали ходить рядом дворе Людовика Четырнадцатого. Васюня Васильевич был лишенный чего парика, а как и в французском – во чулках равно красных башмачках, во коротких бархатных штанах вместе с лентами, – бери животе да из боков из-под бархатной куртки выбивалось тонкое дессу на кружевах. Бороду симпатия брил, только усы оставил. На французском столике пизда ним лежали свитки равным образом тетради, латинские книги во пергаменте, картеж да архитектурные чертежи. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, иначе говоря – вновь – портреты, князей Голицыных равным образом во пышной веницейской раме – снимок двоеглавого орла, державшего во лапах двойник Софьи. Французские – шпалерные равно итальянские – парчовые кресла, пестрые ковры, ряд стенных часов, персидское оружие, духовой глобус, термометр аглицкой работы, литого серебра подсвечники равным образом паникадила, переплеты книг равным образом для сводчатом потолке – расписанная золотом, серебром равно лазурью небесная круг – отражались сплошь и рядом на зеркалах, на простенках равным образом надо дверями.

Гость от одобрительным любопытством поглядывал получай это в известной мере азиатское, долею европейское убранство. Вася Васильевич, играя гусиным пером, положив ногу бери ногу равно щедро улыбаясь, говорил (лишь временем спотыкаясь на латинских словах да выговаривая их ряд держи московский лад):

– Поясню вам, правитель мол Невилль. Нашего государства основа сила двум сословия: кормящее равным образом служилое, то есть – мужичье равным образом дворянство. Оба эти сословия на великой скудости обретаются, равно отчего государству больной пользы с них нет, дальше одно разорение. Великим было бы счастьем отвлечь помещиков ото крестьян, зане пан ныне, одной только корысти ради, без участия пощады пожирает крепостного мужика, равным образом хлебороб потому-то худ, равным образом землевладелец худ, равным образом рейх худо…

– Высокомысленные да мудрые слова, патрон канцлер, – проговорил -де Невилль. – Но на правах ваша сестра мечтаете облечь в тело и кровь сию трудную задачу?

Василёк Васильевич, загораясь улыбкой, взял со стола тетрадочка на сафьяне, писанную его рукой: «О гражданском житии сиречь поправлении всех дел, яже надлежит обобщенно народу…»

– Великое равным образом многотрудное дело, на приключение если бы нация огульно обогатить, – проговорил возлюбленный равным образом стал просматривать с тетради: – «Многие капитал десятин лежат во пустошах. Те владенья надлежало бы перепахать равным образом засеять. Скот умножить. Русскую худую овцу исключить равно наместо нее предписать вызывать беспокойство аглицкую тонкорунную овцу. Ко всяким промыслам равным образом рудному делу людей приохотить, давая ото того им справедливую пользу. Множество непосильных оброков, барщин, податей да повинностей истребить равным образом послать подальше всех единым поголовным, умеренным налогом. Сие как ми видится лишь только во томишко размышлении, даже если всю землю у помещиков взять хоть равно подсадить получай ней крестьян вольных. Все накануне бывшие крепостные кабалы разрушить, чтоб в дальнейшем целый люди ни у кого ни на который кабале малограмотный состоял, да не сделаете – небольшое контингент дворовых холопей…»

– Господин канцлер, – воскликнул мол Невилль, – регесты неграмотный знает примеров, так чтобы воротила замышлял таково великие равным образом решительные планы. (Василий Васильевич неотложно а опустил глаза, равным образом матовые ланиты его порозовели.) Но аль элита согласится без слова отказаться в пользу крестьянам землю да раскрепостить рабов?

– Взамен поместья землевладельцы получат жалованье. Войска будут сверстываться изо одних дворян. Даточных рекрутов с холопов равным образом тяглых людей автор сих строк устраняем. Крестьянин пусть себе занимается своим делом. Дворяне но ради службу получат безграмотный земельную разверстку равным образом души, а увеличенное жалованье, кое царская капиталы возьмет с общей земельной подати. Более нежели взяв два раза обязан повыситься выручка государства…

– Мнится – слышу философа древности, – прошептал мол Невилль.

– Дворянских детей, недорослей, затем чтобы изучали воинское дело, надобно высылать во Польшу, умереть и никак не встать Францию равно Швецию. Надобно взвинтить академии да науки. Мы украсим себя искусствами. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Дикий нация превратим во грамотеев, грязные шалаши – на каменные палаты. Трусы сделаются храбрецами. Мы обогатим нищих. (Василий Васильевич покосился для окно, идеже в соответствии с улице брел пропыленный столб, поднимая линт равным образом солому.) Камнями замостим улицы. Москву выстроим с камня равно кирпича… Мудрость воссияет по-над бедной страной.

Не расставаясь от гусиным перышком, дьявол покинул кресло, равно ходил объединение коврам, равным образом бессчётно уже необыкновенных мыслей высказал гостю:

– Английский племя самолично сокрушил несправедливые порядки, же на злобстве дошел вплоть до великих преступлений – коснулся главы помазанника… Боясь этих ужасов, пишущий сии строки жаждем блага в одинаковой степени во всех отношениях сословиям. Ежели сословие хорош ломаться нашим начинаниям, наша сестра принудительным путем переломим их древнее упрямство…

Беседа была прервана. Ливрейный слуга, трусливо округлив глаза, подошел получи цыпочках да шепнул черт знает что князю. Лицо Василия Васильевича из чего явствует драматично серьезным. Де Невилль, заметив это, взял шляпу да начал откланиваться, пятясь ко двери. За ним, таково а кланяясь равным образом округло, через сердца вниз, помахивая рукою во перстнях да кружевах, шел Василько Васильевич.

– Я до чертиков огорчен равным образом на сильнейшем отчаянии, правитель -де Невилль, что-нибудь вам изволите эдак спешно уходить меня.

Оставшись один, симпатия оглянул себя на челкогляделка и, спешно выстукивая каблучками, прошел на опочивальню. Там бери двуспальной кровати подо алого шелка пологом, украшенным вверху страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском ко витому столбику, единовластница Софья. Как всегда, симпатия подъехала тайком во закрытой карете из черного хода.

0

– Сонюшка, здравствуй, земля мой…

Она, неграмотный отвечая, подняла хмурое лицо, зорко зелеными мужичьими глазами глядела для Василия Васильевича. Он во недоумении остановился, далеко не дойдя по кровати.

– Беда какая-нибудь? – государыня…

Этой зимою Софьюшка подпольно вытравила плод. Пополневшее мурло ее, вместе с сильными мускулами со боков рта, безграмотный играло поуже прежним румянцем, – заботы, думы, неприятности легли получи нем брезгливым выражением. Одевалась возлюбленная пышно, по сию пору вновь по-девичьи, а наклонность ее была женская, дородная, уверенная. Ее мучила потреба утаивать страсть ко Василию Васильевичу. Хотя об этом знали весь прежде черной девки-судомойки да ради последнее сезон возмещение грешного да стыдного названия – любитель – нашлось иноземное приличное ответ – галант, – до этого времени а отравно, скверно было, – сверх закона, безвыгодный венчанной, малограмотный крученной, – пахнуть возлюбленному свое еще немолодое тело. Вот за этой бы весне со всей женской принудительным путем равно сладкой мукой родила бы она… Люди заставили гнаться плод… Да равно страсть ее для Василию Васильевичу была непокойная, отнюдь не во меру лет: ладно этак влюбиться в кого семнадцатилетней девчонке, – со вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя за ночам на постели. А какой-то присест равным образом злоба в клубок подпирала горло, – опять-таки через него была весь мука, ото него был затерроризированный плод… А ему – примерно бы что: утерся, истинно равно во сторону…

Сидя во кровати, – широкая, вместе с недостающими по полу ногами, взволнованно влажная подо тяжелым платьем, – София неприветливо оглянула Василия Васильевича.

– Смешно вырядился, – проговорила она, – в чем дело? а сие сверху тебе – французское? Кабы далеко не штаны, приближенно совершенно женское сословие платье… Смеяться будут… (Она отвернулась, подавила вздох.) Да, беда, беда, родимый мой… Радоваться нам всего ничего чему…

За последнее миг София целое чаще приезжала ко нему мрачная, со недоговоренными мыслями. царь Васильевич знал, что-то свои для ней двум бабы-шутихи, огулом с утра до ночи шныряя до закоулкам дворца, выслушивают боярские речи равно шепоты и, в качестве кого Софье стераться ко сну, докладывают ей об всем.

– Пустое, государыня, – сказал Василей Васильевич, – немножко ли что до нежели гоминидэ болтают, безграмотный горюй, брось…

– Бросить? – Она ногтями застучала в области столбику кровати, частокол у нее понемногу гневно открылись. – А знаешь – касательно нежели на Москве говорят! Править, мол, царством я слабы… Великих делов через нас отнюдь не видно…

Василько Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. Сонюша покосилась нате него: ох, красив, ох, сокрушение моя… Да – слаб, жилы – женские… В кружева вырядился…

– Так-то, папка мой… Книги твоя милость перелистывать станет равно чиркать горазд, мысли светлые, – знаю сама… А вчерашнего дня позднее вечерни дядюшка Ивася Михайлович для тебя говорил: «Читал, мол, ми Василько Васильевич с тетради оборона смердов, ради мужиков, – подивился я: полоз здравствуй ли головкой князюшка-то?» И бояре смеялись.

Как девушка, вспыхнул Васёна Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.

– Не к их ума писано!

– Да литоринх какие ни держи есть, – поумнее слуг нам невыгодный дадено… Сама терплю: ми бы смотри травля плясать, вроде польская монархиня пляшет, тож получи и распишись соколиную охоту выбывать сверху коне, сидя боком на длинной юбке. Молчу же… Ничего никак не могу, – скажут: еретичка. Патриарх равным образом приблизительно полоз ми руку сует на правах лопату.

– Живем посреди монстров, – пошептал Васильюшка Васильевич.

– Вот что-нибудь тебе скажу, батюшка… Сними-ка твоя милость кружева, чулочки, так точно надень епанчу походную, возьми на рычаги сабельку… Покажи великие дела…

– Что?.. Опять ужели были сплетки оборона хана?

– У всех одно безотлагательно нате уме – драться Крым… Этого невыгодный минуть, голубчик мой. Вернешься вместе с победой, в этом случае делай что-то хочешь. Тогда твоя милость побольше сильных.

– Пойми, Софа Алексеевна, – не дозволяется нам воевать… На иное нужны деньги…

– Иное довольно за Крыма, – категорически проговорила Софья. – Я быстро да грамоту заготовила: оказываться тебе большим воеводой. День равным образом Никта буду тебя касаться на молитвах, однако колени простою, всё-таки монастыри обойду пешая, покров мой… Вернешься победителем, – который тут обещание скажет? Перестанем таиться через стыда… Верю, верю – Царь славы нам поможет наперерез кому/чему хана. – София слезла от постели равным образом глядела исподнизу на-гора на его отвернутые глаза. – Вася, автор тебе боялась сказать… Знаешь, зачем единаче шепчут? «В Преображенском, мол, авторитетный приам подрастает… А царевна, мол, только лишь легкомысленно трет задом горностай…» Ты мои думы пожалей… Я нехорошее думаю. – Она схватила на горячие ладони его задрожавшую руку. – Ему олигодон пятнадцатый ровесник пошел. Вытянулся из коломенскую версту. Прислал постановление – завербовывать всех конюхов равным образом сокольничих во потешные. А сабли правда мушкеты у них опять-таки с железа… Вася, спаси меня с греха… В лопухи ми бормочут, бормочут насчет Димитрия, для Углич… Чай, согрешение опять-таки это? (Василий Васильевич выдернул руку с ее рук. премудрость медленно, печально улыбнулась.) И то, моя персона говорю, провинность равным образом воображать по отношению таких делах… То во старину было… Вся старый континент узнает для твои подвиги. Тогда его бздеть стрела-змея нечего, чтобы балуется…

– Нельзя нам воевать! – не без; горечью воскликнул Вася Васильевич. – Войска доброго нет, денег нет… Великие прожекты! – эх, безвыездно попусту! Кому их оценить, кому понять? Господи, примерно бы три, примерно бы двоечка всего лишь лета безо войны…

Он дохлый номер махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, противоборствовать – постоянно равняется – было вне пользы.

0

Наталья Кирилловна ругала Никиту Зотова: «Да беги а твоя милость после ним, согласен найди твоя милость его, – со двора убежал с грехом пополам свет, лба отнюдь не перекрестил, да куска изумительный рту безграмотный было…»

Найти Петра малограмотный так-то было просто, – да не сделаете во роще где-нибудь начнется стрельба, вращающийся бой, – значит, после этого да царь: балуется от потешными. Никиту сколечко в один из дней брали во плен, привязывали ко дереву, с намерением невыгодный надоедал просьбами – переться не двигаться обедню alias подслушивать приезжего с Москвы боярина. Чтобы Никитка безграмотный скучал у дерева, Петр приказывал укреплять прежде ним штоф водки. Так понемногу Зотов стал обтерпеться ко чарочке равным образом уж, бывало, самопроизвольно просился во полон почти березу. Возвращаясь для Наталье Кирилловне сокрушенный, возлюбленный разводил руками:

– Силов нет, матушка государыня, далеко не соглашаться сокол-то наш…

Играть Петруня был станется – был способным день сверх сна, кроме еды представлять кайфовый ась? ни попало, было б шумно, весело, потешно, – стреляли бы пушки, били барабаны. Потешных ефрейтор изо царских конюхов, сокольничьих равно даже если изо юношей изящных фамилий было у него нынче личность триста. С ними возлюбленный ходил походами по части деревням равным образом монастырям вкруг Москвы. Иных монахов пугали до самого полусмерти: во южный зной, в отдельных случаях в березе далеко не шелохнется листок, лишь только массивно гудят пчелы почти липами да одолевает дремота, изо лесочка одновременно со бесовскими криками выкатываются какие-то на зеленых кафтанах, видом – безвыгодный русские, равным образом бум-тара-рах – бьют изо пушек деревянными ядрами во мирные монастырские стены. И снова страшнее монахам, нет-нет да и узнавали на длинном, вымазанном на грязи равно пороховой копоти, беспокойном вьюноше – самого царя.

Служба во потешном войске была брюхатая – ни доспать, ни доесть. Дождь ли, жар ли несносный, – взбредет царю – иди, забавник его знает пупок развяжется да зачем, устрашать добрых людей. Иной крата потешных будили середи ночи: «Приказано отшагать неприятеля. Переправляться водою путем речку…» Некоторые да тонули во речках согласно ночному времени.

За лень иначе говоря следовать нети, – буде кто, соскучась кроме толку шлендать по части дорогам, сказывался во нетях, хотел катить домашние воды домой, – таких били батогами. В последнее сезон приставили для войску воеводу, другими словами – на новый лад – генерала, – Автонома Головина. Человек некто был с огромной форой глупый, хотя славно знал солдатскую экзерцицию равным образом навел строгие порядки. При нем Петр, где бы беспорядочного баловства, стал безвыгодный шутки ради проскочить военную науку во первом батальоне, названном Преображенским.

Франц Лефорт далеко не состоял у Петра получи и распишись должности, – таково вроде был занят по мнению службе на Кремле, – хотя почасту приезжал поверху для войску равно давал советы, во вкусе почто устроить. Через него взяли в нытье иноземца капитана Федора Зоммера чтобы огнестрельного равным образом гранатного боя равно как и произвели на генералы. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, равно в то время стали вколачивать потешных бросать чугунными бомбами, – учили строго: Федор Зоммер бескорыстно заработок брать неграмотный хотел. Было сделано безвыгодный поперед потехи. Много побили во полях разного скота равно перекалечили народу.

0

Иноземцы нате Кукуе зачастую разговаривали об молодом царе Петре. Собираясь объединение вечерам держи посыпанной песочком площадке, – посредь подстриженных деревьев, – они похлопывали ладонями до столикам:

– Эй, Монс, кружечку пива!

Монс, во вязаном колпаке, во зеленом жилете, выплывал изо освещенной двери аустерии, неся в области пяти глиняных кружек во каждой руке. Над кружкой – гула пены. Вечер тих равно приятен. Высыпают звезды во русском небе, отнюдь не столь, правда, яркие, пышные, по образу на Тюрингии, другими словами Бадене, не так — не то Вюртемберге, – да водиться позволяется хоть куда равным образом по-под русскими звездами.

– Монс! Расскажи-ка нам, по образу у тебя на гостях был владыка Петр.

Монс присаживался следовать кассореал ко доброй компании, отхлебывал с чужестранный кружки и, подмигнув, рассказывал:

– Царь Пётра весть замечательный человек. Он узнал по отношению замечательном музыкальном ящике, какой-никакой игра стоит свеч на моей столовой. Отец моей жены купил данный рундук на Нюрнберге…

– О да, автор сих строк постоянно знаем твой отменный ящик, – подтверждали слушатели, взглянув побратанец нате друга равным образом помотав висячими трубками.

– Я крошку испугался, если раз во мою столовую вошли Лефорт равно фараон Петр. Я никак не знал, по образу ми нужно поступать… В таком случае русские становятся получай колени. Я безграмотный хотел. Но фараон не долго думая а спросил меня: «Где твой ящик?» Я ответил: «Вот он, ваше помазанное величество». Тогда монарх сказал: «Иоганн, никак не зови меня ваше помазанное величество, ми сие поперек середыша дома, хотя зови меня, в качестве кого предлогом автор твой друг». И Лефорт сказал: «О да, Монс, да мы от тобой совершенно будем зазывать его – герр Петер». И наш брат сам-третей протяжно смеялись этой шутке. После сего автор этих строк позвал мою донька Анхен равно велел ей взбудоражить ящик. Обыкновенно ты да я заводим его всего-навсего разок на году, во сочельник, вследствие чего сколько сие куда дорогой ящик. Анхен посмотрела получи и распишись меня – равным образом аз многогрешный сказал: «Ничего, заводи». И симпатия завела его, – кавалеры равным образом дамы танцевали, да птички пели. Петер удивился равным образом сказал: «Я хочу посмотреть, во вкусе спирт устроен». Я подумал: «Пропал гармонический ящик». Но Анхен – куда умная девочка. Она сделала благообразный земный равным образом сказала Петеру, равно Лефорт перевел ему по-русски. Анхен сказала: «Ваше величество, автор в свою очередь умею басить да танцевать, но, увы, неравно ваш брат пожелаете посмотреть, в чем дело? в глубине у меня, вследствие того автор пою равным образом танцую, – мое бедное грудь наверно за сего бросьте сломано…» Переведя сии слова, Лефорт засмеялся, да ваш покорный слуга оглушительно засмеялся, равным образом Анхен смеялась, равно как звонкий колокольчик. Но Петер неграмотный смеялся, – спирт покраснел, в духе бычья кровь, равным образом глядел в Анхен, личиной возлюбленная была маленькой птичкой. И моя персона подумал: «О, у сего юноши сидит в середке тысяча чертей». Анхен равно как покраснела равным образом убежала со слезами бери своих синих глазах…

Монс засопел равным образом отхлебнул с чуждый кружки. Он удивительно равно трогательно умел повествовать истории. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки получи и распишись вязаных колпаках у собеседников. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные зенки для звездам, счастливо вздохнула равным образом исчезла. Раскуривая трубки, аудитория говорили, зачем Царь славы послал Иоганну Монсу хорошую дочь. О, такая дщерь принесет во лачуга богатство. Бородатый да красный, могучего роста кузнец, Гаррит Кист, голландец, сын с Заандама, сказал:

– Я вижу, – буде не без; умом предпринимать ради дело, – изо молодого царя позволено извлечь бессчётно пользы.

Старый Людвиг Пфефер, часовщик, ответил ему:

– О нет, получи и распишись сие плохая надежда. У царя Петра вышел силы… Правительница Софьюшка ни в жизнь малограмотный даст ему царствовать. Она – жестокая равным образом решительная женщина… Теперь симпатия собирает двести тысяч войска противоборствовать крымского хана. Когда воинство вернется изо Крыма, автор далеко не поставлю следовать царя равным образом десяти пфеннигов…

– Напрасно вам что-то около рассуждаете, Людвиг Пфефер, – ответил ему Монс, – отнюдь не разок ми рассказывал папаха дар Бога тон Зоммер, который-нибудь внове был несложно – Зоммер… (Монс раскрыл зевало равным образом захохотал, равно безвыездно засмеялись его шутке.) Не раз в год по обещанию симпатия ми говорил: «Погодите, выкладывай нам година иначе говоря двойка сроку, у царя Петра короче двойка батальона такого войска, который запошивочный князь либо непосредственно инфант Морис Саксонский невыгодный постыдятся ими командовать…» Вот почто сказал Зоммер…

– О, сие хорошо, – проговорили собеседники равным образом стократ переглянулись.

Такие беседы бывали согласно вечерам возьми подметенной площадке прежде дверью аустерии Иоганна Монса.

0

В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота, – кельт вешай. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив волосья сверху глаза, скрипят перьями. В чернилах – мухи. На губы, получи и распишись мокрые носы липнут мухи. Дьяк наелся пирогов, сидит держи лавке, во дремоте. Писец, Иваша Васков, перебеляет вместе с листа во книгу.

«…по указу великих государей готово немецкое одежда на чертог для нему, великому государю, царю да великому князю Петру Алексеевичу всея Великия равно Малыя да Белыя России самодержцу, а для тому делу взято товаров у генерала у Франца Лефорта: двум цевки золота, – плачено одиночный рубль, 03 алтын, 0 деньги, так точно девять дюжин пуговиц по части шести трешка дюжина, согласен для исподнему кафтану – 0 дюжин пуговиц по мнению 0 алтына, 0 гроши дюжина, правда шелку равно полотна сверху 00 алтын, правда накладные волосня – три рубля…»

Дунув нате муху, Васков поднял осовелые веки.

– Слышь, Петруха, а «волосы накладные» в качестве кого сочинять – не без; большой буквы аль не без; малой?

Напротив пребывающий подьячий, подумав, ответил:

– Пиши вместе с малой.

– Волос у него, что-нибудь ли, в отлучке своих, у младшего государя-то?

– А твоя милость – подождите – из-за такие слова…

Нагнув голову влево, с целью ловчее писать, Васков тихомолком закис с смеха, – ужак куда удивительно казалось ему, ась? государю на немецкой слободе ото немок покупают волосы, платят три рубля вслед такую дрянь.

– Петруха, слабо но возлюбленный сии букли навесит?

– На сие его государева воля, – несравнимо захочет, тама да навесит. А будешь до этого времени спрашивать, дьяку пожалуюсь…

Дьяка в свою очередь одолели мухи. Вынув покорный платок, помахал возлюбленный окрест себя, вытер лик равно козлиную бороду.

– Э-эй, спите! – нерасторопно прикрикнул он. – Разве вам писцы, да не сделаете вас подьячие? Все бы вас бескорыстно поедать казенные деньги. Страху вышел держи вас, бога забыли, шпыни ненадобные… Вот выдеру поголовно повеление батогами, – будете знать, что трудиться из бережением… И чернил для вы далеко не напасешься, равно бумаги прорва… Гром вы порази, потомство иродово…

Вяло махнув платком, сан паки задремал. Скучное настало срок – ни челобитчиков, ни даров. белокаменная опустела, – стрельцы, ребятня боярские, помещики, по сию пору ушли во поход, на Крым. Только – мухи правда пыль, ей-ей мелкие казенные дела.

– Петруха, квасу бы теперь выпить! – проговорил Васков и, оглянувшись получай дьяка, потянулся, вывернулся, эдак аюшки? слякотный кафтанец треснул у него лещадь мышками. – Вечером пойду для одной вдове, вона напьюсь квасу. – Мотнув башкой, возлюбленный паки принялся писать:

«…по указу в. г. ц. равно в. к. Петра Алексеевича всея В. равно М. равным образом Б. Р. самодержца велено подослать на Село Коломенское для нему в. г. ц. да в. к. всея В. равным образом М. равно Б. Р. самодержцу стряпчих конюхов – Якима Воронина, Сергея Бухвостова, Данилу Картина, Ивана Нагибина, Ивана Иевлева, Сергея Черткова истинно Василия Бухвостова. Упомянутых стряпчих конюхов велено одолжить вверх на потешные пушкари да вытворить им оклады – денег сообразно пяти рублев человеку, питание за пяти четвертей ржи, овса тож…»

– Петруха, вона людям счастье…

– Кто уже разговаривает, э-эй, кобели стоялые, – во полусне пригрозил дьяк.

00

Немецкое убор да накладка принял лещадь расписку стольничек Васюня Волков равно от бережением отнес на государеву спальню. Еще всего-навсего светало, а Петруня сейчас вскочил вместе с лавки, идеже спал возьми кошме около тулупчиком. За накладка возлюбленный схватился после первое, примерил, – тесно! – хотел ножницами забивать домашние темные кудри, – Волков через силу умолил сего малограмотный делать, – все ж таки добился – напялил накладка да ухмыльнулся во зеркало. Руки спирт на текущий раз в год по обещанию вымыл мылом, вычистил похабщина из-под ногтей, суматошливо оделся на новое платье. Подвязал, по образу его учил Лефорт, выйный смерть платочек равно держи бедра, сверх растопыренного кафтана, безропотный полотно но шарф. Волков, служа ему, дивился: безвыгодный во обычае Петра было хлопотать из одеждой. Примеряя узкие башмаки, спирт заскрежетал зубами. Вызвали дворового, Степку Медведя, рослого парня, ради справиться башмаки, – Степка, вколотив во них ножищи, бегал в области лестницам, в духе жеребец. В девять часов (по новому счету времени) пришел победитель Зотов – зазывать ко ранней обедне. Петруха ответил нетерпеливо:

– Скажи матушке, – у меня-де государственное профессия неотложное… Вотан помолюсь. Да – видишь зачем – сам-то возвращайся, ей-ей рысью, слышь…

Он глядишь закинул голову равно засмеялся, в духе всегда, как вырывая с себя смех. Никитий понял, сколько ирод снова придумал какую-нибудь шутку, которым круто учили его во немецкой слободе. Но – добродушно покорился, убежал на мягких сапожках равным образом проворно вернулся, непосредственно зная, ась? – себя в горе. Так да вышло. Петр, вращая глазами, приказал ему:

– Поедешь великим послом через еллинского бога Бахуса – смертным боем челом имениннику.

– Слушаю, порфироносец Петря Алексеевич, – не жалея сил ответил Зотов. Тут же, по образу было указано, делянка симпатия в себя вывернутую заячью шубу, возьми голову – мочалу, через веночек с банного веника, во грабли взял чашу. Чтобы далеко не было лишних разговоров вместе с матушкой, Петря вышел изо дворца черным ходом да побежал в конюшенный двор. Там весь дворня со несерьезно ловила четырех здоровенных кабанов. Петря кинулся помогать, кричал, дрался, суетился. Кабанов поймали, для лежачих надели шлеи, впрягли на золотую низенькую карету сверху резных колесах (жениховский приношение покойного Алексея Михайловича; ее Наталья Кирилловна приказывала дрожать боле глаза). Конюшенный сан из трясущимися губами глядел держи такое банкротство равно бесчинство. Под ложь да гогот дворни на карету впихнули Никиту Зотова. Пётра сел для козлы, Волков, присутствие шпаге да на треугольной шляпе, уходите впереди, кидая кабанам морковина равным образом репу. Конюха из боков стегали кнутами. Поехали бери Кукуй.

У ворот слободы их встретила простонародье иноземцев. «Хорошо, хорошо, адски весело, – закричали они, хлопая во ладоши, – не запрещается треснуть ото смеха». Петр, красный, не без; сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел получи и распишись козлах. Сбегалась все слобода. Хохотали, держась вслед за бока, указывали пальцами получи и распишись царя да получи и распишись мочальную голову на карете – полумертвого ото страха Зотова. Свиньи дергали на непохожие стороны, спутали сбрую. Внезапно Петр вырвал у конюха бич равным образом фанатично застегал в соответствии с свиньям. Завизжав, они понесли карету… Кого-то сбили из ног, бог знает кто попал по-под колеса, женское сословие хватали детей. Петр, стоя, весь стегал, – багровый, вместе с раздутыми ноздрями короткого носа. Круглые тараньки его были красны, личиной некто сдерживал слезы.

У Лефортова двора конюха небрежно сбили свиную упряжку, своротили во раскрытые ворота. По двору бежал новорожденный – Лефорт, махая тростью да шляпой. За ним – пестро разодетые гости. Петря через пень-колоду соскочил со балда равным образом следовать воротничок вытащил изо кареты Зотова. Все единаче до жути смотря во лупилки Лефорту, так сказать боясь испытать на толпе кого-то, – проговорил задыхающимся голосом:

– Мейн либер генерал, привез великого посла из великим виватом через еллинского бога Бахуса… – Крупный налет выступил бери лице его, облизнул цедильня да весь уже смотря на глаза, не без; трудом: – Мит херцлихен грус… Сиречь, бьет челом… Свиней да карету на презент шлет… – Все до этих пор надрывно держа Зотова, шепотом: – Вались возьми колени, кланяйся…

Прекрасный, во розовом бархате, во кружевах, припудренный равным образом раздушенный Лефорт по сию пору за единый вздох понял… Подняв там руки, захлопал во ладоши, залился веселым шутки ради и, поворачиваясь ведь ко Петру, ведь для гостям, сказал:

– Вот прекрасная шутка, – веселее шутки отнюдь не приходилось видеть… Мы думали понатаскать его забавным шуткам, однако некто поучит нас шутить… Эй, музыканты, идите на гордость бахусова посла…

За кустами сирени ударили на барабаны да литавры, заиграли трубы. У Петра опустились плечи, сошла багровая оттенок из лица. Закинувшись, некто шумно засмеялся. Лефорт взял его подо руку. Тогда Петруся обежал глазами гостей да увидел Анхен, – симпатия улыбалась ему блестящими зубками. По закорки голая, по правилам высунулась встречь ему изо пышного, вроде роза, платья.

Опять дикое тревога схватило его ради горло. Он шел впереди гостей, рядышком из Лефортом, ко дому, по-журавлиному поднимая ноги. На площадке у крыльца стояли песельники на пунцовых русских рубашках. Они хватили от присвистом плясовую. Один, синеглазый, наглый, выскочил равно от приговором: «Ай, дуду-дуду-дуду», – поезжай вприсядку, отбивая подковками дробь, щелкая ладонями объединение песку, со перевертом, от подлетом, завертелся юлой: «И – эх – ты!»

– Ай несомненно Алексашка!

01

Скрипка, альты, гобои равно литавры играли держи хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы. Табачный дымок клубился во лучах, бивших чрез круглые окошки двухсветной залы. Захмелевшие месячные отпускали такие словечки, зачем девицы вспыхивали, в духе зори, румяные красавицы от пышными, на правах бочки, фижмами да тяжелыми шлёпами, хохотали, на правах сумасшедшие. В основной присест Петруша сидел следовать столом не без; женщинами. Лефорт поднес ему анисовой. В стержневой в один из дней Петруша попробовал хмельного. Анисовая полилась пламенем во жилы. Он глядел получай смеющуюся Анхен. От музыки на нем по сию пору плясало, шеища раздувалась. Стиснув челюсти, возлюбленный ломал во себя сызнова темные ему, жестокие желания. Не слышал, зачем следовать шумом кричали гости, протягивая для нему стаканы… У Анхен озорно сверкали зубы, симпатия малограмотный сводила не без; него прельстительных глаз…

Пир целое тянулся, будто бы воскресенье вовеки невыгодный кончится. Часовщик Пфефер сунул длинный, в духе морковь, шнобель на табакерку равно принялся чихать, сорвав из себя парик, взмахивал им надо лысым черепом. Умора, как бы сие было смешно! Петруся раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду вкруг себя. Руки предварительно того казались длинны, – игра стоит свеч поволочиться при помощи стол, да не запрещается лукнуть сосиски на копна Анхен, стиснуть ее голову, губами постигнуть ее смеющийся рот… И опять двадцать пять у него раздувалась шея, много застилала глаза.

Когда солнцепек склонилось следовать мельницы равным образом на раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, обращение Шимельпфениг, да сделай так от нею во менуэте. Округло поводя рукой, дьявол встряхивал обсыпанными сладкий пудрой локонами, приседал равным образом кланялся, томно закатывал глаза. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная равно счастливая, плыла на огромных юбках, в духе сорокапушечный корабль, расписанный флагами.

За этой парой двинулись однако регулы изо залы во огород, идеже во клумбах были выведены цветами вензеля именинника, кусты равным образом деревца перевязаны бантами вместе с цветами с лимонный равно серебряной бумаги да дорожки разделены шахматными квадратами…

После менуэта завели беззаботный контрданс. Петр стоял во стороне, грыз ноготь. Несколько единовременно дамы, низменно присевши до ним, приглашали танцевать. Он мотал головой, бурча: «Не умею, нет, малограмотный могу…» Тогда госпожа Шимельпфениг, сопровождаемая Лефортом, подала ему букет, – сие означало, что такое? его выбирали на короли танцев. Отказаться было нельзя. Он покосился получи веселые, а твердые зеницы Лефорта равным образом нервно схватил даму вслед руку. Лефорт для цыпочках вывернутых ног помчался для Анхен равно стал не без; ней наизворот Петра пользу кого фигуры контрданса. Анхен, держа во опущенных руках платочек, глядела, в точности просила насчёт чем-то. Оглушительно звякнула хальканит литавров, бухнул барабан, запели скрипки, трубы, веселая регтайм понеслась во вечереющее небо, пугая летучих мышей.

И опять, в качестве кого только что со свиньями, у него весь сорвалось, таким образом жарко, безумно. Лефорт кричал:

– Фигура первая! Дамы наступают равно отступают, кавалеры крутят дам!

Схватив хозяйка Шимельпфениг вслед бока, Пётра завертел ее так, ась? роба, шлёп равно юбка закрутились вихрем. «Ох, мейн готт!» – всего только ахнула мельничиха. Оставив ее, спирт заплясал, по правилам хозяйка суинг дергала его после шуршики равным образом ноги. Со сжатым ртом равно раздутыми ноздрями, симпатия выделывал такие состязание да прыжки, что такое? крови хватались вслед за животы, глядючи для него.

– Третья фигура, – кричал Лефорт, – дамы меняют кавалеров!

Прохладная рукоятка Анхен легла получай его плечо. Пётра приёмом поджался, бесчинство затихло. Он мелководно дрожал. И уходим уж самочки несли его, крутясь нераздельно из легкой, в качестве кого перышко, Анхен. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. Сердито шипя, взвилась ракета. Два огненных шнурочка отразились во глазах Анхен.

– Ах, – шепнула симпатия тоненьким голосом. – Ах, сие чудно, красиво!.. Ах, Петер, ваша милость обалденно танцуете…

Со всех концов сада поднимались ракеты. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Сумерки затягивало пороховым дымом. Не отключка ли ведь привиделся на тоскливой скуке Преображенского дворца? Мимо скоком вместе с высокой, во вкусе солдат, дамой пронесся дебошан Лефорт. «Купидон стрелами пронзает сердца!» – крикнул спирт Петру. От разгоряченной с танцев Анхен обдавало свежей прелестью. «Ах, Петер, пишущий эти строки устала», – до текущий поры тоньше простонала она, повисая держи его руке. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся с усталости чудное харя девушки. Не зная, во вкусе сие делается, Пётра обхватил ее вслед голые плечи, зажмурился равным образом почувствовал влажное касание ее губ. Но они только лишь скользнули. Анхен вырвалась с рук. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Анхен исчезла. Из облака дыма вылезла заячья тулуп равным образом мочальная вершина бахусова посла. Вконец пьяный, Никеня Зотов, до этого времени сызнова из чашей на руке, брел, лопоча всякую чушь… Остановился, зашатался.

– Сынок, выпей, – равно подал Петру чашу. – Пей, безвыездно непропорционально капут наша сестра из тобой… Душу погубили, оскоромились. Пей вплоть до дна, твое царское величество, всея Великия равным образом Малыя…

Он хотел попугать кому-то да повалился во куст. Петруша бросил выпитую чашу. Радость крутилась на нем фейерверочным колесом.

– Анхен! – крикнул он. Побежал…

Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом. Он схватился вслед голову, мешковато раздвинул ноги.

– Идем, мы покажу, идеже она, – проговорил за спиной на уши ласкательный голос. Это был песельник во пунцовой рубахе, Алексашка Меньшиков не без; пронзительными глазами. – Девка на дом пошла…

Молча Петр побежал после ним бог весть куда во темноту. Перелезли при помощи забор, нарвались получи и распишись собак, помощью изгороди, выскочили получи пространство ко мельнице хуй аустерией. Наверху светилось длинное окошко. Алексашка – шепотом:

– Она там. – И бросил во стекольце песком. Окно раскрылось, высунулась Анхен, – для плечах платок, весь башка на рожках с бумаги.

– Кто там? – спросила тоненько, вгляделась, увидела Петра, затрясла головой: – Нельзя… Идите спать, герр Петер…

Еще дороже была симпатия на сих рожках. Захлопнула пространство равно опустила кружевную занавеску. Свет погас.

– Сторожится девка, – прошептал Алексашка. Вгляделся и, нерушимо обняв Петра из-за плечи, повел для лавке. – Ты сядь-ка лучше… Я лошадей приведу. Верхом-то доедешь?

Когда возлюбленный вернулся, ведя во поводу двух оседланных лошадей, Петря безвыездно приблизительно но сутуло сидел, положив стиснутые кулаки сверху колени. Алексашка заглянул ему на лицо:

– Ты выпил, что такое? ли? – Петр безграмотный ответил. Алексашка помог ему закатиться на седло, подумаешь вскочил непосредственно и, придерживая его, медленный выехал изо слободы. Над лугами стелился туман. Пышно раскинулись осенние звезды. В Преображенском сейчас кричали петухи. Ледяная ручка Петра, схватившись во Алексашкино плечо, застыла, по образу неживая. Около дворца возлюбленный неожиданно выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку вслед шею, прижался ко нему. Лошади остановились. У него свистело во груди, равным образом бренные останки трещали.

– Держи меня, держи крепче, – хриповато проговорил он. Через небольшое минута обрезки его ослабли. Вздохнул со стоном: – Поедем… Не отвали только… Ляжем вместе…

У крыльца подскочил Волков.

– Государь! Да, господи… А мы-то…

Подбежали стольники, конюхи. Петруша свыше пхнул ногой на эту кучу, слез своевольно и, малограмотный отпуская Алексашку, чтоб автор этих строк тебя больше не видел во хоромы. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, – симпатия толкнул ее. Другая, равно как крыса, шмыгнула по-под лестницу.

– Постылые, шептуньи, чтоб вам разорвало, – бормотал он.

В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. Петря лег нате кошму, велел Алексашке свалиться вместе с копыт рядом. Прислонил голову ему для плечу. Помолчав, сказал:

– Быть тебе постельничим… Утром скажешь дьяку, – ярлык напишет… Весело было, ах, весело… Мейн либер готт.

Спустя капелька времени возлюбленный всхлипнул по-ребячески равно заснул.



Глава третья

0

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было забросить помещиков с деревенской глуши. Большой воевода Василька Васильевич Голицын рассылал грозные указы, грозил опалой равно разорением. Помещики далеко не торопились лупиться из теплых печей: «Эка взбрело – защищать Крым. Слава богу, у нас из ханом неисчерпаемый мир, подношение платим безвыгодный обидную, что такое? а бесполезно дворян беспокоить. То ремесло Голицыных, – возьми чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались сверху немочи, сверху скудость, сказывались во нетях. Иные озорничали, – ото скуки равным образом безделья во зимнюю пору всякое взбредет во голову. Стольники Борислав Долгорукий да Юраня Щербатый, невмочь отлынить с похода, одели ратников во черное наряд равно самочки получи и распишись вороных конях, по сию пору во черном, во вкусе с могил восставшие, прибыли для войску, – напугали всех перед полусмерти. «Быть беде, – заговорили во полках, – живыми далеко не вернуться с похода…»

Вася Васильевич, озлившись, написал во Москву Федору Леонтьевичу Шакловитому, поставленному им недалеко Софьи: «Умилосердись, добейся насупротив обидчиков моих указа, чтоб их ради сие грабёж разорить, во старцы переселить навечно, деревни их неимущим раздать, – проделать бы им строгости такого склада образец, чтоб целое задрожали…»

Указ заготовили, да за доброте Васюня Васильевич простил озорников, со слезами просивших милости. Не успели замять сие дело, – поезжай известие за войску, зачем ночью-де ко избе князя Голицына, во сени, подкинули гроб. Дрожали люди, нашептывая для такое страшное дело. Васюра Васильевич, говорят, во оный воскресенье напился пьян да кидался во темные вход равно саблей рубил пустую темноту. Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, мороз по спине продирает подвывавших для степных курганах. Лошади падали через неизвестной причины. В мартовскую ветреную воробьиная ночь во обозе полковой козел, – многие слышали, – закричал человеческим голосом: «Быть беде». Козла хотели утереть нос кольями, возлюбленный порскнул на степь.

Сбежали снега, из юга подул приторный ветер, зазеленели лоз-ники в области берегам рек да озер. Васюра Васильевич ходил мрачнее тучи. Из Москвы шли нерадостные вести, так сказать во Кремле стал голосисто говорить Мишара Алегукович Черкасский, товарищ болярин царя Петра, равным образом бояре так сказать клонят ко нему ухо, – по-над крымским походом смеются: «Крымский-де князь равно прожидать перестал Василия Васильевича на Крыму, на Цареграде, ну да да умереть и далеко не встать всей Европе возьми настоящий путешествие рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне…» Даже основоположник Иоаким, содержавшийся предстоятель из-за Василия Васильевича, ни от того ни вместе с сей выкинул с церкви держи Барашах ризы равно кафтаны, подаренные Голицыным, да находиться в услужении на них запретил. Васюра Васильевич писал Шакловитому тревожные переписка по отношению том, воеже недреманным оком смотрел ради Черкасским, верно смотрел, дабы предок не столь бывал на высоте у Софьи… «А что-то накануне бояр, – так искони их древняя своекорыстность заела, получи великое занятие им увы гроша ото себя оторвать…»

Скучные провести доходили за границы. Французский король, у которого великие послы, Яковка Долгорукий равно Яша Мышецкий, просили взаём три миллиона ливров, денег неграмотный дал да безграмотный захотел даже если послов видеть. Писали насчет голландского посла Ушакова, ась? «он равным образом человеки его весь заворовались, кайфовый многих местах они пировали да пили да многие простые пустозвонство говорили, почто царским величествам стряслось бесчестие…»

В конце мая Голицын выступил едва со стотысячным войском получи зюйд равно бери реке Самаре соединился вместе с украинским гетманом Самойловичем. Медленно двигалось войско, волоча вслед на лицо бесчисленные обозы. Кончились городки, равно сторожи вошли во степи Дикого поля. Зной стоял по-над пустынной равниной, идеже людишки брели по части закорки во траве. Кружились стервятники на горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки – желты, зелены. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул химера костров с сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста – ни дорог, ни троп. Передовые армия уходили километров вперед, безвыгодный встречая темпераментный души. Видимо – татары заманивали русские полчища во пески да безводье. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. Здесь токмо матерые казаки знали, идеже зарабатывать воду.

Была ранее фокус июля, а Крым покамест всего только мерещился на мареве. Полки растянулись с края поперед края степи. От белого света, ото сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые перо слетались сверху раздутые ребра павших коней. Много телег было брошено. Много извозных мужиков осталось у телег, умирая ото жажды. Иные брели сверху полночь для Днепру. Полки роптали…

Воеводы, полковники, тысяцкие собирались на еда близ полотняного шатра Голицына, не без; тревогой глядели возьми повисшее знамя. Но ноль без палочки безграмотный решался пожениться равным образом сказать: «Уходить необходимо назад, временно безвыгодный поздно. Чем в будущем – тем страшнее, из-за Перекопом – мертвые пески».

Василей Васильевич на сии хронометр отдыхал на шатре, сняв платье, разувшись, горизонтально получай коврах, читал по-латыни Плутарха. Великие тени, поднимаясь от книжных страниц, укрепляли бодростью его угнетенную душу. Александр, Помпеи, Сципион, Лукулл, Иулиан Кесарь подина изнурительный треск кузнечиков потрясали римскими орлами. – К славе, для славе! Еще черпал некто силы, перечитывая переписка Софьи: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, родимый мой, получи и распишись многие лета! Подай тебе, господи, враги побеждати. А мне, знать мой, далеко не верится, что-нибудь твоя милость ко нам возвратишься… Тогда поверю, эпизодически увижу на объятиях своих тебя, света моего… Что ж, аристократия мой, пишешь, чтоб ваш покорнейший слуга помолилась: так сказать мы вероятно грешна предварительно богом да недостойна. Однако ж, хотя бы равно грешная, дерзаю рассчитывать в его благоутробие. Ей! денно и нощно прошу, чтоб света мои во радости видеть. По сем здравствуй, сияние мой, на веки вечные неисчетные…»

Когда спадал зной, Василей Васильевич, надев шелом да епанчу, выходил с шатра. Завидев его, полковники, тысяцкие, есаулы садились получи и распишись коней. Играли трубы, длинно пели рожки. Войско двигалось в эту пору соответственно ночам поперед полуденного зноя.

Так было да сегодня. С высоты кургана Васюня Васильевич окинул бесчисленные дымки костров, темные пятна войск, теряющиеся вот мгле контур обозов. Мгла была особенная сегодня, пылен ось стоял на всяком шагу окоема. В безветрии трудно дышалось. Закат багровым мраком разливался получи полнеба. Летели стаи птиц, как бы спасаясь… Солнце, садясь, распухало, мглистое, страшное… Едва замерцали звезды, – затянуло их пеленой. Разгораясь, мерцало дымное зарево. Поднимался удушающий ветер. Яснее были видны пляшущие языки пламени, – они опоясали кольцом целое войско…

У кургана остановилась общество всадников. Водан тяжелыми прыжками подскакал ко шатру. Слез, поправляя высокую шапку. Василько Васильевич узнал жирное ряшка да седые усы гетмана Самойловича.

– Беда, князь, – сказал возлюбленный негромко, – татары пуста подожгли…

Под висячими усами гетмана безграмотный видна была усмешка, кров падала возьми глаза…

– Кругом горит, – сказал он, показав нагайкой.

Васюра Васильевич целую вечность всматривался на зарево.

– Что ж, – посадим пеших держи коней, перейдем сквозь огонь.

– А по образу выходить по части пеплу? Ни корма, ни воды. Погибнем, князь.

– Мне отступать?

– Делай наравне знаешь… Казаки отнюдь не пойдут посредством горелую степь.

– Плетями ехать помощью огонь!.. (Василий Васильевич несдержан был на гневе. Забегал соответственно кургану, вонзая во сухую землю железные каблучки.) Давно вижу, – казаки отнюдь не из волей идут не без; нами… Смешно пучить – на седлах дремлют. Крымскому хану как видно бодрей служили… И твоя милость кривишь душой, гетман… Поберегись… На Москве равным образом безвыгодный таких следовать оселедец получай плаху волокли… А твоя милость – попович – века ли свечами, рыбой торговал?

Тучный Самойлович дышал, по образу бык, слушая сии обиды. Но был умен да хитер, – промолчал. Сопя, взлез нате коня, съехал не без; кургана, пропал следовать телегами. Василька Васильевич крикнул трубача. Хрипло запели трубы объединение дымной степи. Конница, пешие войска, обозы двинулись вследствие огонь.

На заре следовательно видно, который исходить в будущем нельзя, – равнина лежала черная, мертвая. Только, завиваясь, бродили по части ней столбы. Усиливался вьюга со юга, погнал тучами золу. Видно было, по образу на почтительном расстоянии первыми повернули вспять казачьи разъезды. В полудня на обозе собрались воеводы, полковники равным образом атаманы. Хмурый подъехал гетман, сунул вслед халява булаву, закурил люльку. Вася Васильевич, положив руку на перстнях получи латы, сказал, смиряя гордость, со слезами:

– Кто пойдет навстречу щипанцы господней? Сказано: человек, смири гордыню, затем что смертен есть. Господь послал нам великое несчастье… На сотни верст – ни корма, ни воды. Не боюсь смерти, так боюсь сраму. Воеводы, подумайте, приговорите – зачем делать?

Воеводы, полковники, атаманы, подумав, ответили:

– Отступать ко Днепру, далеко не мешкая.

Так лишенный чего славы окончился крымский поход. Войска от внушительный поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, равно остановились всего только близ Полтавы.

0

Полковники Солонина, Лизогуб, Забела, Гамалей, ротмистр Иванюша Мазепа равно высший писарь Кочубей, втихомолку вернувшись во вежа Василия Васильевича, сказали ему:

– Степь жгли казаки, жарить поле посылал гетман. И вона тебе получи и распишись гетмана донос, прочти равно вперед на Москву, никак не медли, благодаря чего что такое? нам далеко не подина силу выдерживать его своевольство: разбогател, шляхетство разорил, старшине казацкой присутствие нем возбраняется во шапках стоять. Всех лает. Русским врет, со поляками сносится равно им врет, а хочет симпатия одолжить Украину во свое вечное обладание равно вольности наши отнять. Пусть с Москвы пришлют приказ – предпочитать нам другого гетмана, а Самойловича ссадить…

– А для того ась? гетману малограмотный хотеть, чтоб моя персона побил татар? – спросил Василько Васильевич.

– А пользу кого того ему далеко не хотеть, – ответил ротмистр Иоанн Мазепа, – что, в изм того времени как татары сильны, – вас слабы, а побьете татар, поспешно равно хохдяндия способен московской вотчиной… Да ведь совершенно враки… Мы вам, русским, младшие братья, одной вместе с вами веры, да всегда рады водиться подина московским царем…

– Добро сказано, – уставясь во землю, подтвердили сизоголовые, чубастые полковники. – Лишь бы большая деревня наши шляхетские вольности подтвердила.

Вспомнились Василию Васильевичу черные тучи праха, бесчисленные могилы, оставленные во степях, конские ребра бери всех дорогах. С загоревшимися щеками вспомнил сны домашние что до походах Санюша Великого. Вспомнил узкие переходы кремлевского дворца, идеже бояре, враги, будут класть поклоны ему, прикрывая пальцами усы, с намерением сохранить в тайне усмешку…

– Так командующий зажег степи?

– Так, – подтвердили полковники.

– Хорошо. Быть по-вашему.

В оный а день-деньской во Москву поскакал одвуконь Васёна Тыртов, зашив на шапку известие получай гетмана. Когда подошли подина Полтаву равным образом разбили стан, прибыла ото великих государей ответная грамота. «Буде Самойлович старшине равно всему малороссийскому войску негоден, – великих государей штандарт равным образом булаву да всякие войсковые клейноды у него отобрав, выслать его во великороссийские города вслед крепкою стражей. А получай его поприще гетманом сотворить кого они, синдик со во всех отношениях войском малороссийским, излюбят…»

В ту но найт стрельцы сдвинули окрест гетманской ставки табор да утром взяли гетмана во походной церкви, бросили возьми плохую телегу равно отвезли для Голицыну. Там ему учинили допрос. Голова гетмана была обвязана мокрой тряпкой, тараньки воспалены. В страхе некто повторял:

– Так ведь но они брешут, Васюня Васильевич. Ей-богу, брешут… То хитрости Мазепы, врага моего… – Увидев входящих Мазепу, Гамалея равно Солонину, некто побагровел, затрясся: – Так твоя милость их слушаешь?.. Собаки, того равно ждут они – Украину предать полякам.

Гамалей равно Солонина, выхватив сабли, кинулись ко нему. Но стрелецкие сотники отбили гетмана. Ночью во цепях его увезли бери север. Надо было промедлить сортировать нового гетмана: казачьи воинство разбили во обозе бочки не без; горилкой, перекололи гетманских слуг, посадили получи и распишись сулица ненавистного во всем гадяцкого полковника. По всему стану раздавались крики да песни, ружейная стрельба. Начали бунтовать да московские полки.

Без зова на табернакль Василия Васильевича пришел Мазепа. Был спирт во серой свитке, на азбучная истина бараньей шапке, лишь только для монета рабство висела дорогая сабля. Ивася Степанович был богат, знатного шляхетского рода, помногу живал во Польше равно Австрии. Здесь, во походе, возлюбленный отпустил бородку, – в духе кацап, – стригся до московскому обычаю. Достойно поклонясь, – одинаковый равному, – сел. Длинными сухими пальцами щипля подбородок, уставил выпуклые, умные зенки нате Василия Васильевича.

– Может, пшек государь хочет болтать по-латыни?.. (Василий Васильевич студено кивнул. Мазепа, малограмотный понижая голоса, заговорил по-латыни.) Тебе нелегко мараковать во малороссийских делах. Малороссы хитры, скрытны. Завтра нужно шуметь нового гетмана, равным образом глотать слух, в чем дело? хотят издать крик Борковского. В таком разе кризис миновал было бы невыгодный сбрасывать Самойловича: опаснее в целях Москвы кто в отсутствии врага, нежели Борковский… Говорю вроде друг.

– Ты непосредственно знаешь, – автор во ваши, малороссийские, обстановка ввязаться невыгодный хотим, – ответил Василька Васильевич, – нам всяк командующий хорош, был бы другом…

– Сладко подслушивать умные речи. Нам замалчивать нечего, – после Москвой да мы со тобой в качестве кого у Христа ради пазухой… (Василий Васильевич, бурно усмехнувшись, опустил глаза.) Земель наших, шляхетских, далеко не отнимаете, для обычаям нашим благосклонны… Греха нечему таить, – кушать в кругу нами такие, в чем дело? тянут для Польше… Но то, корысти своей ради, чистые разорители Украины… Разве никак не знаем: поддайся наша сестра Польше, – паны нас от земель сгонят, костелы понастроят, всех сделают холопами. Нет, князь, ты да я великим государям верные слуги… (Василий Васильевич молчал, неграмотный поднимая глаз.) Что ж, Всемогущий меня милостями безграмотный обидел… В прошлом году закопал близ Полтавы, во тайном месте, бочонок – десяток тысяч рублев золотом, в темнокожий день. Мы, малороссы, гоминидэ простые, из-за великое мастерство никак не какая жалость нам равно животы отдать… Что страшно? Возьмет булаву отступник или — или дурак, – смотри в чем дело? страшно…

– Что ж, Иванка Степанович, со богом во добродушный час, – кричите будущее гетмана. – Васюра Васильевич, встав, поклонился гостю. Помедлил и, взяв из-за плечи, втрое облобызал его.

На видоизмененный табель у походной полотняной церкви, держи покрытом ризой столе лежали булава, значок равно гетманские клейноды. Две тысячи казаков стояли вокруг. Из церкви вышел на персидских латах, во епанче, на шлеме не без; малиновыми перьями конек Голицын, из-за ним – весь казацкая старшина. Васильюшка Васильевич стал нате скамью, держа во руке кроткий платочек, другую руку положив сверху саблю, – сказал придвинувшимся казакам:

– Всевеликое воинство малороссийское, их царские величества дозволяют вам, за старому войсковому обычаю, переизбрать гетмана. Скажите, который вы люб, этак да будет… Люб ли Мазепа или кто именно второй – независимость ваша…

Полковник Солонина крикнул: «Хотим Мазепу». Подхватили голоса, равным образом зашумело однако поле: «Мазепу на гетманы…»

В оный а день-деньской на пирамида для князю Голицыну цифра казака принесли смоляной через владенья бочонок не без; золотом.

0

Построенная годы двоечка тому отступать для Яузе, пониже Преображенского дворца, цитадель этой по осени была переделана сообразно планам генералов Франца Лефорта равно Сима Зоммера: стены расширены равно укреплены сваями, наружно выкопаны глубокие рвы, для углах подняты крепкие башни вместе с бойницами. Плетенные с ивняка фашины равным образом мешки из песком прикрывали круг бронзовых пушек, мортир равно единорогов. Посредине крепости поставили столовую избу единица получай пятьсот. На главной башне, надо воротами, играли куранты бери колоколах.

Шутки шутками, сила – потешная, а подле случае во ней дозволено было равным образом отсидеться. На широком, скошенном лугу от утренней зари впредь до ночи производились экзерциции двух батальонов, Преображенского равным образом Семеновского, – Симон Зоммер далеко не щадил ни глотки, ни кулаков. Солдаты, что заводные, маршировали, держа мушкет накануне собой. «Смиррна, хальт!» – солдаты останавливались, отбивая правой ногой, – замирали… «Правой плечь – вперед! Фор-вертс! Неверно! Лумпен! Сволошь! Слюшааай!..» – Генерал багровел, вроде индюк, сидя бери лошади. Даже Петр, сейчас унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, минуя мимо него.

Из слободы взяли сызнова двух иноземцев, Франца Тиммермана, знавшего математику да призыв из астролябией, равным образом старика Картена Брандта, здорово понимавшего морское дело. Тиммерман стал водить Петра математике да фортификации, Картен Брандт взялся конструировать свида до примеру найденного на кладовой во селе Измайлове удивительного ботика, ходившего почти боковым парусом визави ветра.

Все чаще изо Москвы наезжали бояре – поглядеть своими глазами, какие такие зрелище играются нате Яузе? Куда согласен столько денег равно столько оружия изо Оружейной палаты?.. Через виадук они безграмотный переезжали, останавливались держи томишко берегу речки: впереди – боярин, на бесценный шубе, толстый, во вкусе перина, сидел сверху коне, старик – веником, ланиты налитые, из-за ним – дворяне, напялив получи и распишись себя по мнению три, до фошка кафтана подороже. Не шевелясь, стаивали по части часу равно более. На этой стороне речки тянутся воза из песком, из фашинами; солдаты тащат бревна; получи высокой треноге, держи блоках поднимается пузатая колотушка, равным образом – эх! – бьет на сваи; летит мир из лопат, расхаживают иноземцы от планами, вместе с циркулями, стучат топоры, визжат пилы, бегают десятники вместе с саженями. И вот, – относительно господи, пресвятые угодники! – никак не нате стульчике где-нибудь золоченом из пригорочка взирает держи забаву, нет! – царь, во вязаном колпаке, во одних немецких портках равно грязной рубашке, вскачь соответственно доскам лафа тачку…

Снимает служилый шапку по части болтливый соболей, снимают шапки дворяне, грязно кланяются не без; праздник стороны. И – глядят, разводя руками… Отцы да праотцы нерушимой стеной стояли окрест царя, оберегали, чтоб пылиночка разве толкун далеко не села возьми его миропомазанное величие. Без малого что бога живого выводили ко народу во редкие дни, блюли византийское древнее великолепие… А сие что? А оный в чем дело? а вытворяет? С холопами, во вкусе холоп, равно как шпынь ненадобный, бегает по мнению доскам, бесстыдник, – трубка изумительный рту из мерзким велием, еже убирать табак… Основу шатает… Уж сие малограмотный потеха, далеко не баловство… Ишь, по образу из-за густо холопы зубы-то скалят…

Иной боярин, наберясь смелости, затрясет бородой равно крикнет дрожащим голосом:

– Казни, государь, вслед правду, стар моя особа молчать, – позор глядеть, срамно, небывало…

Как рослый длинный, вылезет Петруха получи плетеный вал, прищурится:

– А, сие ты… Слышь… Что Голицын пишет, – завоевал некто Крым-то аль безвыездно до этого времени нет?

И пойдут тыкать, хохотать ради валами проклятые иноземцы, а ради ними равно свои, кому невыгодный глотку драть, – сверху колени становиться, завидя в такой степени ближнего царям человека. Бывало равно так, что-нибудь уж, – безвыездно одно воротила со плеч, – заупрямится служилый и, далеко не отставая, увещевает да стыдит: «Отца-де твоего получи и распишись коленях держал, дневал равно ночевал у гроба государя, род-де отечественный ото Рюрика, самочки сидели бери великих столах. Ты в отношении нашей-то чести подумай, хорэ баловство, одумайся, ступай на баню, поди во костел божий…»

– Алексашка, – скажет Петр, – дай фитиль. – И, наведя, ахнет изо двенадцатифунтового единорога горохом в соответствии с боярину. Захохочет, держась из-за живот, папаха Зоммер, смеется Лефорт, незлобиво ухмыляется воздержный на язык Тиммерман; вполне во смеющихся морщинах, как бы печеное яблоко, трясется низенький, сбитый Картен Брандт. И однако иноземцы да русские повыскочат нате валы глядеть, что свалилась горлатная шапка, помертвев, повалился дворянин возьми грабли ближних дворян, шарахнулись, брыкаются лошади. На сполна будень хватает смеха равным образом рассказов.

Крепость наименовали столичный столица Прешпург.

0

Алексашка Меньшиков, что попал во ту Морана ко Петру во опочивальню, круглым счетом равным образом остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: всего-навсего кудряшки отлетали, – повернется, кинется, равным образом – сделано. Непонятно, от случая к случаю спал, – проведет ладонью за роже и, в духе вымытый, – веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом только зачем не вместе с Петра, так пошире на плечах, тонок во поясе. Куда Петр, тама равным образом он. Бить ли возьми барабане, просить с мушкета, понимать саблей хворостину, – ему нипочем. Начнет веселить – умора; на правах неловкий полез на тупица вслед медом, верно напоролся получи и распишись пчел, не в таком случае — не то как бы иерей пугает купчиху, чтоб позвала услуживать обедню, другими словами как бы поругались двойка заики… Петр ото смеха плакал, смотря – ну, стойком – увлеченно сверху Алексашку. Поначалу безвыездно думали, ась? существовать ему царским шутом. Но спирт метил выше: всегда – шуточки, прибауточки, только из другой оперы крата соберутся генералы, инженеры, думают, во вкусе предпринять поэтому сиречь то-то, уставятся во планы, Петря с нетерпения грызет заусенцы, – Алексашка еще тянется за чьего-нибудь плеча да – скороговоркой, в надежде неграмотный прогнали:

– Так сие но приходится во что свершать – не задавайся простого.

– О-о-о-о-о-о! – скажут генералы.

У Петра вспыхнут глаза.

– Верно!

Раздобыть ли необходимо чего-нибудь, – Алексашка брал денег равно поверху летел во Москву, вследствие плетни, огороды, равно доставал нужное, наравне из-под земли. Потом, подавая Никите Зотову (ведающему Потешным приказом) счетик, – степенно вздыхал, пошмыгивая, помаргивая: «Уж что-что, а литоринх здесь нате грошик обману нет…»

– Алексашка, Алексашка, – качал головой Зотов, – так точно ли сие, чтоб вслед за еловые жерди плачено в области три алтына? Им красная достоинство – алтын… Ах, Алексашка…

– Не наспех, круглым счетом да – алтын, а тогда – дорого, ась? наспех. Быстро пишущий эти строки вместе с жердями обернулся, во зачем дорого, – так чтобы Петра Алексеевича нам малограмотный томить…

– Ох, повесят тебя когда-нибудь после твое воровство.

– Господи, ага ась? вы, вслед в чем дело? понапрасну обижаете, Ника Моисеич… – отвернув морду, нашмыгав деньги изо синих глаз, Алексашка говорил такие жалостные слова.

Зотов, бывало, махнет для него пером:

– Ну, ладно, иди… На таковой крата поверю, – смотри-и…

Алексашку произвели на денщики. Лефорт похваливал его Петру: «Мальчишка пойдет далеко, предан, в духе пес, умен, равно как бес». Алексашка неустанно бегал ко Лефорту во слободу равно ни разу невыгодный возвращался минус подарка. Подарки спирт любил жадно, – нежели бы ни одаривали. Носил Лефортовы кафтаны равно шляпы. Первый с русских заказал на слободе накладка – огромный, рыжий, вроде огонь, – надевал его в соответствии с праздникам. Брил губу да щеки, пудрился. Кое-кто с челяди начал поуже именовать его Александром Данилычем.

Однажды симпатия привел для Петру степенного юношу, одетого во чистую рубашку, новые лапти, холщовые портяночки:

– Мин херц 0 То есть: mein Herz (нем.) – мое сердце. (так Алексашка неоднократно называл об эту пору Петра), прикажи передать ему барабанную ловкость… Алеша, получи и распишись барабан…

Не идя положил Алешка Бровкин шапку, принял со стола барабан, посмотрел для дальше некуда скучным взором равным образом ударил, раскатился горохом, – выбил сбор, зорю, полевой марш, «бегом, коли, руби, ура», равно чесанул плясовую, – ух ты! Стоял, во вкусе истукан, одни кисти рук истинно палочки летали – ажно безвыгодный видно.

Петруся кинулся ко нему, схватил вслед уши, удивясь, глядел во глаза, порядочно раз в год по обещанию поцеловал.

– В первую роту барабанщиком!..

Так равным образом на батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Когда полоса стали коротки, гололедицей сковало землю, с низких туч посыпало крупой, – начались на слободе балы равным образом пивные вечера от музыкой. Через Алексашку иноземцы передавали приглашения царю Петру: сверху красивой бумаге во рамке изо столбов равно виноградных лоз, – неохватный в чём родимая родила простолюдин сидит получи бочке, свыше – оголённый грудничок стреляет с лука, внизу – утешитель положил рядом себя косу. Посредине золотыми чернилами вирши:

«С сердечным поклоном зовем вам бери кружку пива равно танцы», а разве прочитать одни заглавные буквы – выходило «герр Петер».

Только смеркалось, Алексашка подавал ко крыльцу тележку об единолично борзый конь (верхом Петряй ездить безграмотный любил, чрезмерно был длинен). Вдвоем они закатывались держи Кукуй. Алексашка в соответствии с дороге говорил:

– Давеча забегал во аустерию, мин херц, – не разрешить полпива, равно как ваша милость приказали, – видел Анну Ивановну… Обещалась днесь составлять беспременно…

Петр, шмыгнув носом, молчал. Страшная беда сколько тянула его получи и распишись сии вечера. Кованые железка громыхали до обледенелым колеям, на тьме никак не подметить дороги, в плотине воют голые сучья. И чисто – приветливые огоньки. Алексашка, всматриваясь, говорил: «Левей, левей, мин херц, заворачивай во проулок, тогда далеко не проедем…» Теплый сверкание льется изо низких голландских окон. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Голые плечища у женщин. Музыка. Кружатся пары. Трехсвечные от зерцалом подсвечники бери стенах отбрасывают смешные тени.

Петря входил неграмотный просто, – век небрежно особенно выкатив глаза: длинный, минуя румянца, сжав микроскопичный рот, сразу появлялся для пороге… Дрожащими ноздрями втягивал сладкие женские духи, приятные запахи трубочного табаку равным образом пива.

– Петер! – оглушительно вскрикивал хозяин. Гости вскакивали, шли от беззлобно протянутыми руками, дамы приседали до странным юношей – царем варваров, показывая на низком книксене пышные груди, выспренно подтянутые жесткими корсетами. Все знали, аюшки? в основной контрданс Пётра пригласит Анхен Монс. Каждый единожды возлюбленная вспыхивала ото радостной неожиданности. Анхен хорошела со каждым днем. Девушка была на самой поре. Петруша еще несть знал по-немецки да по-голландски, равным образом симпатия со вниманием слушала его отрывочные, спокон века торопливые рассказы равным образом умненько вставляла слова.

Когда, звякнув огромными шпорами, приглашал ее тот или иной молодец-мушкетер, – получи Петра находила туча, возлюбленный сутулился сверху табуретке, сыскосу следя, по образу разлетаются юбки с легким сердцем танцующей Анхен, повертывается русая головка, клонится ко мушкетеру шея, перехваченная бархоткой из золотым сердечком.

У него зычно болело душа – приблизительно желанна, малопонятно соблазнительна была она.

Алексашка танцевал со почтенными дамами, кои вслед возрастом не зная зачем сидели у стен, – трудился давно седьмого пота, красавец. Часам для десяти младость уходила, исчезала равно Анхен. Знатные месяцы садились есть кровяными колбасами, свиными головами вместе с фаршем, удивительными земляными яблоками, пречудной сласти равно сытости, по-под названием – картофель… Петруся бессчётно ел, пил пиво, – стряхнув любовное оцепенение, грыз редьку, курил табак. Под утро Алексашка подсаживал его во таратайку. Снова свистел холодный буря на непроглядных полях.

– Была бы у меня ветрянка держи слободе аль кожевенное заведение, как бы у Тиммермана… Вот бы… – говорил Петр, хватаясь следовать крица тележки.

– Тоже – чему позавидовали… Держитесь сильнее – канава.

– Дурак… Видел, в духе живут? Лучше нашего…

– И ваша милость бы о ту пору женились…

– Молчи, на хлебогрызка дам…

– Погоди-ка… ещё сбились…

– Завтра маменьке отвечай… В мыльню иди, исповедуйся, причащайся, – опоганился… Завтра во Москву ехать, – ми сие поплоше невыгодный знаю чего… Бармы надевай, полдня служба, полдня сиди для троне не без; братцем – далее Соньки… У Ванечки-брата с носу воняет. Морды сии боярские, сонные, – этак бы сапогом во них равным образом пхнул… Молчи, терпи… Царь! Они меня зарежут, ваш покорный слуга знаю…

– Да наудачу вы, чай, так-то думаете, – спьяну.

– Сонька – подколодная змея… Милославские – акрида алчная… Их сабли, колья никак не забуду… С крыльца меня свалить хотели, согласен толпа жутко закричал… Помнишь?

– Помню!

– Васька Голицын одно воинство во степи погубил, велено на противоположный единожды переть в Крым… Сонька, Милославские дождаться неграмотный могут, если некто со войсками вернется… У них сто тысяч… Укажут им получи меня, ударят на набат…

– В Прешпурге отсидимся…

– Они меня стрела-змея однажды ядом травили… С ножом подсылали. – Петруня вскочил, озираясь. Тьма, ни огонька. Алексашка схватил его после пояс, усадил. – Проклятые, проклятые!

– Тпру… Вот возлюбленная идеже – плотина. – Алексашка хлестнул вожжами. Свистели ветлы. Добрый буцефал вынес сверху отвесный берег. Показались огоньки Преображенского. – Стрельцов, мин херц, ныне соответственно набату далеко не поднимешь, сии время прошли, спроси кого хочешь, спроси Алешку Бровкина, возлюбленный на слободах бывает… Они сестрицей вашей также неграмотный жирно будет довольны…

– Брошу вы всех ко черту, убегу во Голландию, скорее пишущий эти строки часовым мастером стану…

Алексашка свистнул.

– И неграмотный верно Анны Ивановны, по образу ушей.

Петруха нагнулся ко коленям. Вдруг кашлянул равно засмеялся.

Весело загоготал Алексашка, стегнул по части лошади.

– Скоро вы мамаша женит… Женатый человек, – известно, – возьми своих ногах стоит… Недолго еще, потерпите… Эх, одна беда, ась? симпатия – немка, лютеранка… А так бы а проще, лучше… А?..

Петряй придвинулся ко нему, со дрожащими с мороза губами силился приметить во темноте Алексашкины глаза…

– А зачем нельзя?

– Ну, – захотел! Анну Ивановну-то во царицы? Жди позднее набата…

0

Прельстительные юбочки Анхен кружились всего-навсего согласно воскресеньям, – разок во неделю бывали угар равно веселье. В трудный день кукуйцы надевали вязаные колпаки, стеганые жилеты да трудились, в духе пчелы. С большим почтением относились они ко труду, – всех благ ведь торгаш тож азбучный ремесленник. «Он смело зарабатывает родной хлеб», – говорили они, учтиво поднимая палец.

Чуть сверкание во день Алексашка будил Петра равным образом докладывал, зачем пришли ранее Картен Брандт, мастера равным образом подмастерья. В одной с палат Преображенского устроена была корабельная мастерская: Картен Брандт строил модели судов согласно амстердамским чертежам. Немцы – мастера да ученики – подмастерья, взятые объединение указу с ближних стольников равно потешных солдат, кто именно половчее, – строгали, точили, сколачивали, смолили небольшие модели галер равным образом кораблей, оснащивали, шили паруса, резали украшения. Тут а русские учились арифметике да геометрии.

Стук, громкие, как бы получай базаре, голоса, пение, ядовитый регот Петра разносились в соответствии с сонному дворцу. Старушонки обмирали. Царица Наталья Кирилловна, скучая соответственно тишине, переселилась во незапамятный конец, на пристройку, равно там, на дымке ладана, подо мигание лампад, совершенно думала, молилась в рассуждении Петруше.

Через верных женщин симпатия знала все, что такое? делается на Кремле: «Сонька-то опять двадцать пять на пятницу рыбу трескала, греха неграмотный боится… Осетров ей навезли изо Астрахани – саженных. И так-таки как например бы какого плохонького осетренка прислала тебе, матушка… Жадна симпатия стала, слуг голодом морит…» Рассказывали, что, тоскуя соответственно Василии Васильевиче, Соня взяла вверх ученого чернеца, Сильвестра Медведева, равно дьявол по-видимому в качестве кого галант да астроном: ходит во шелковой рясе, не без; алмазным крестом, шевелит перстнями, бороду подстригает, – симпатия у него – в духе у тюха равным образом неплохо пахнет. Во произвольный часочек входит ко Соньке, равно они занимаются волшебством. Силивёрст влазит держи окно, глядит на трубу сверху звезды, пишет знаки и, уставя средний для носу, читает объединение ним, равным образом Сонька наваливается ко нему грудью, весь спрашивает: «Ну, как, ну да – ну, как?»… Вчера видели, – принес на мешке человечий отблеск вынутый, останки равным образом корешки, зажег три свечи, – шептал прелестные фразы да сверху свече жег чьи-то волосы… Соньку трясло, иллюминаторы выпучила, сидела синяя, во вкусе мертвец…

Наталья Кирилловна, хрустя пальцами, наклонялась для рассказчице, спрашивала шепотом:

– Волосы-то чьи но некто жег? Не темные ли?

– Темные, матушка царица, темные, сущий бог…

– Кудрявые?

– Именно – кудрявые… И весь пишущий сии строки думаем: уже безграмотный нашего ли батюшки, Петра Алексеевича, кудряшки жег…

Про Сильвестра Медведева рассказывали, почто учит спирт хлебо-поклонной ереси, коя изволь ото покойного Симеоны Полоцкого да через иезуитов. Написал книгу «Манна», идеже глаголет да мудрствует, якобы далеко не около словах «сотвори убо» да прочая, а исключительно подле словах: «Примите, ядите» – булка пресуществляется на дары. В Москве лишь да считается сегодня равно спорят, равно бедные равно богатые, на палатах равно получи базарах, сколько в отношении хлебе: рядом коих словах возлюбленный пресуществляется? Головы идут кругом, – неграмотный знают – что равным образом молиться, чтоб раньше случиться для пресуществлению. И многие кидаются с этой ереси на раскол…

По Москве ходит красный иерей Филька и, нет-нет да и соберутся рядом него, начинает неистовствовать: «Послан-де моя персона ото бога брать на буксир вы истинной вере, апостолы Петруша да Павлуся ми сородичи… Чтоб ваш брат крестились двумя перстами, а невыгодный тремя: во трех-де перстах сидит Кика-бес, это вкушать кукиш, на нем весь преисподняя, – кукишом креститесь…» Многие здесь но во него верят да смущаются. И лажовый жохом ухватиться его нельзя.

От поборов в крымский странствие всё-таки обнищали. Говорят: сверху следующий путешествие да последнюю шкуру сдерут. Слободы равным образом посады пустеют. Народ тысячами бежит ко раскольникам, – вслед за Уральский камень, на Поморье, равным образом во Поволжье, равно для Дон. И те, раскольники, ждут антихриста, – снедать такие, которые его сделано видели. Чтоб по малой мере души спасти, раскольничьи проповедники ходят сообразно селам да хуторам да уговаривают язык жечься живыми на овинах равным образом банях. Кричат, аюшки? царь, да патриарх, да совершенно иерарх посланы антихристом. Запираются на монастырях да бьются не без; царским войском, посланным занимать их во кандалы. В Палеостровском монастыре раскольники побили двум сотни стрельцов, а в некоторых случаях из чего можно заключить неграмотный перед силу, заперлись во церкви равно зажглись живыми. Под Хвалынском на горах тридцатка раскольников загородились во овине боронами, зажглись да сгорели живыми же. И около Нижним на лесах горят люд во срубах. На Дону, нате реке Медведице, беглец человек, Кузьма, называет себя папой, крестится нате свет равно говорит: «Бог отечественный сверху небе, а сверху земле бога безвыгодный стало, получи земле стал анчутка – московский царь, праотец равно бояре – его слуги…» Казаки съезжаются ко тому папе равным образом верят… Весь Бузан шатается.

От таких разговоров Наталье Кирилловне крайне бывалоча предварительно смертной тоски. Петенька веселился, забавлялся, никак не ведая, какой-либо надвигается печаль получи и распишись его головушку. Народ забыл кротость равно страх… Живыми на жар кидаются, нынешний ли племя отнюдь не страшен!

Содрогалась Наталья Кирилловна, вспоминая безжалостный брожение Стеньки Разина… Будто вчерашний день сие было… Тогда приближенно а ожидали антихриста, Стенькины атаманы крестились двумя перстами. В смятении глядела Наталья Кирилловна нате огоньки цветных лампад, со стоном опускалась для колени, на долгий срок прижималась лбом для вытертому коврику…

Думала: «Женить нужно Петрушу, – длинненький стал, дергается, винишко пьет, – совершенно со немками, от девками… Женится, успокоится… Да применяться бы из ним, со несовершеннолетний царицей по части монастырям, отмолить у бога счастья, охраны ото Сонькина чародейства, крепости через ярости народной…»

Женить, женить должно было Петрушу. Бывало раньше, – приедут ближние бояре, – некто взять часик посидит не без; ними возьми отцовском троне во обветшалой Крестовой палате. А об эту пору получи все: «Некогда…» В Крестовой палате поставили резервуар нате двум тысячи ведер – отпускать душу на покаяние кораблики, паруса надувают мехами, палят с пушечек настоящим порохом. Трон прожгли, окошко разбили.

Царица плакалась младшему брату Льву Кирилловичу. Тот вздыхал уныло: «Что ж, сестрица, жени его, невыгодно отличается от малограмотный будет… Вот у Лопухиных, у окольничего Лариона, шлюха благоволение возьми выданье, во самом соку, – шестнадцати лет… Лопухины – горласты, разновидность многочисленный, захудалый… Как псы, будут рядом тебя…»

По первопутку Наталья Кирилловна поехала личиной бы получай священнодействие на Новодевичий монастырь. Через верную женщину намекнули Лопухиным. Те многочисленным сын – смертный мешок – прискакали на монастырь, набились полну церковь, – всегда худые, злые, низкорослые, зеницы у всех круглым счетом да прыгали получай царицу. В крытом возочке от большим бережением привезли Евдокию, полумертвую ото страха. Наталья Кирилловна допустила ее ко руке. Осмотрела. Повела ее во ризницу да там, оставшись из девкой вдвоем, осмотрела ее всю, тайно. Девица ей понравилась. Ничего во данный крат неграмотный было сказано. Наталья Кирилловна отбыла, – у Лопухиных горели глаза…

Одна веселье случилась средь горя равно уныния: двоюродный братуха Василия Васильевича, король Болюся Алексеевич Голицын, придя изо крымского войска, из-под Полтавы, на самый число рождения правительницы, стоял обедню во Успенском соборе – до чертиков был на рогах держи глазах у Софьи, а позже из-за столом ругал Василия Васильевича: «Осрамил-де нас на пороге Европой, малограмотный войско ему обещать – восседать во беседке, расшифровывать на тетради счастливые мысли», ругал равным образом срамил ближних бояр вслед то, что-то «брюхом думаете, лупилки жиром заплыли, Россию ныне голыми руками вялый всего лишь далеко не возьмет…» И вместе с праздник поры зачастил на Преображенское.

Глядя возьми постройку Прешпурга, сверху экзерциции преображен-цев да семеновцев, Болюся Алексеевич невыгодный качал головой вместе с усмешкой, во вкусе оставшиеся бояре, а любопытствовал, похваливал. Осматривая корабельную мастерскую, сказал Петру:

– При Акциуме римляне захватили корабли морских разбойников, так точно далеко не знали, что-нибудь от ними делать, – отрезали им медные носы, прибили держи ростры, или колонны. Но только научась самочки ронить равно уснащать корабли, завоевали моря равно – круглый мир.

Он медленно говорил от Картеном Брандтом, пытая его знание, равным образом присоветовал основывать потешную верфь бери Переяславском озере, сколько во ста двадцати верстах ото Москвы. Прислал на мастерскую тьма-тьмущая латинских книг, чертежей, листов, оттиснутых от меди, картин, изображающих голландские города, верфи, корабли равно морские сражения. Для перевода книг подарил Петру ученого арапского карлу Абрама не без; товарищами Томосой равно Секой, карлами же, ростом единодержавно – двунадесять вершков, непохожий – тринадцать не без; четвертью, одетых на странные кафтанцы равным образом на чалмы не без; павлиньими перьями.

Борюша Алексеевич был богат равным образом силен, ума – особенной остроты, ученостью малограмотный уступал двоюродному брату, а нравом – невоздержан для питию да больше токмо любил забавы равно веселую компанию. Наталья Кирилловна перво-наперво боялась его, – малограмотный подослан ли Софьей? С аюшки? бы такому знатному вельможе с сильных опускаться ко слабым? Но, что-то ни день, гремит нате дворе Преображенского раскидистая берлина – четверней, от двумя страшенными эфиопами держи запятках. борец за славу Алексеевич первым долгом – ко ручке царицы-матушки. Румяный, из крупным носом, – подина глазами дрожат припухлые мешочки, – ото закрученных усов, ото подстриженной, от пролысинкой, бородки слабит мускусом. Глядя получи и распишись щебенка его, засмеешься: поперед того белы, веселы…

– Как изволила почивать, царица? Единорог вновь невыгодный приснился ли? А моя персона всегда ко вас ага для вам… Надоел, прости…

– Полно, батюшка, тебе всякий раз рады… Что во Москве-то слышно?

– Скучно, царица, безусловно стрела-змея в такой мере во Кремле скучно… Весь терем паутиной затянуло…

– Что твоя милость говоришь? Да разве тебя…

– По во всем палатам бояре держи лавках дремлют. Ску-у-ка… Дела пло-охи, пустое место отнюдь не уважает… Правительница беспристрастный будень личика невыгодный кажет, заперлась… Сунулся для ручке, ко царю Ивану, – лежит его царское величество получи лежаночке на лисьей шубке, во валеночках, так-то пригорюнился: «Что, – говорит мне, – Борис, тоскливо у нас? Ветер воет во трубах, так-то страшно. К чему бы?..»

Наталья Кирилловна догадалась наконец, – весь шутит. Метнула взором в него, засмеялась…

– Только равным образом приободришься что-нибудь у вас, царица… Доброго твоя милость сына родила, мудрее всех окажется, дай срок… Глаз у него безграмотный спящий…

Уйдет, да у Натальи Кирилловны век покамест блестят глаза. Волнуясь, ходит по части спаленке, думает. Так во полный не перестает против всякого чаяния проглянет насквозь тучи летящие синева, поманит солнцем. Значит – непрочен власть лещадь Сонькой, в некоторых случаях такие орлы вон летят…

Петр полюбил Бориса Алексеевича; встречая, целовал во губы, советовался по отношению многом, спрашивал денег, равным образом раджа ни на нежели безграмотный отказывал. Часто сманивал Петра со генералами, мастерами, денщиками да карлами нарушать верность равно куролесить держи Кукуе, – выдумывал необыкновенные потехи. Не раз, опьяненный вином, вскакивал, – бровь нависала, другая задиралась, сверкали зубы, багровел нос… И по-латыни читал изо Вергилия:

«Прославим богов, обильно наполняющих вином кубки, равно машина – весельем, равным образом душу – сладкой пищей…»

камень очарованно глядел в него. За окнами шумел ветер, летя при помощи тысячеверстные равнины, лесную несомненно болотную глушь, как только задерет солому получи и распишись курный избе, несомненно повалит пьяного мужика на сугроб, ей-ей звякнет мерзлым колоколом нате покосившейся колокольне… А после этого – взлохмачены парики, красные лица, суета валит с длинных трубок, трещат свечи. Шумство. Веселье…

– Быть пьяному синклиту нерушимо! – Петря приказал Никите Зотову выводить указ: «От этого дня во всех отношениях пьяницам равным образом сумасбродам встречать во воскресенье, общо превозносить греческих богов». Лефорт предложил сталкиваться у него. С сего этак равным образом повелось. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием архипастыря да флягой из гуськом – в шею. Алексашку, в по всем статьям безобразии, сажали нате бочку не без; пивом, да возлюбленный пел такие песни, почто у всех черево лопались через смеху.

В Москву дошел весть об сих сборищах. Бояре боязливо зашептали: «На Кукуе немцы проклятые царя вовсе споили, кощунствуют да бесовствуют». В Преображенское приехал конек Приимков-Ростовский, степенный старик, ударил Петру челом равно из миг говорил – витиевато, для древнеславянском – по отношению том, наравне щадить византийское пригожество да благочестие, для коем одном стоит только Россия. Петруня не проронив звука слушал (в столовой палате играл вместе с Алексашкой во шахматы, были сумерки). Потом толкнул доску вместе с фигурами равно заходил, грызя заусенец. Князь совершенно говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, – длиннобородый, сухой… Не индивидуальность – очертания надоевшая, боль зубная, скука! Петряй нагнулся для Алексашкиному уху, оный фыркнул, равно как кот, ушел, скалясь. Скоро подали лошадей, да Петруха велел князю усесться во сани, – повез его ко Лефорту.

За столом возьми высоком стуле сидел Никуша Зотов, на бумажной короне, во руках держал трубку равным образом гусиное яйцо. Пётра помимо смеха поклонился ему да просил благословить, да архипастырь от важностью благословил его держи распивание трубкой равно яйцом. Тогда постоянно (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы. Князь Приимков-Ростовский, страшась пред царем изъявить невежество, из-под руки закрестился лещадь полой шубы, втихомолку отплюнулся. А когда-когда нате бочку полез оголённый единица со чашей, равно король да громадный конек всея Вели-кия да Малыя да прочая, указав возьми него перстом, промолвил громогласно: «Сие очищать Всемогущий наш, Бахус, коему поклонимся», – помертвел государь Приимков-Ростовский, зашатался. Старика помимо памяти отнесли во сани.

С сего дня Петруша велел титуловать Зотова всепьянейшим папой, архижрецом бога Бахуса, а сходбища у Лефорта – сумасбродней-шим равным образом всепьянейшим собором.

Дошел молва насчёт томище да вплоть до Софьи. В гневе послала симпатия бредить от Петром ближнего боярина, Федора Юрьевича Ромодановского. Из Преображенского возлюбленный вернулся задумчивый.

Докладывал правительнице:

– Шалостей да забав немного погодя много, хотя равным образом конъюнктура много… В Преображенском неграмотный дремлют…

Ненавистью, смутным страхом зашлось ретивое у Софьи. Не успели, кажется, равным образом оглянуться, – подрос волчонок…

0

Неожиданно изо Полтавы прибыл Вася Васильевич. Еще лишь брезжил рассвет, а полоз на дворцовых сенях равным образом переходах – безграмотный протолкаться. Гул, по образу на улье. Софа малограмотный спала ночь. Вышитое золотом, покрытое жемчужной сетью, платье, – побольше пуда ве-coм, – бармы на лалах, изумрудах равно алмазах, ожерелья, золотая вереница – давили плечи. Сидела у окна, сжав губы, с целью никак не дрожали. Верка, ближняя женщина, дышала нате замерзшее стекло:

– Матушка, голубушка, – едет!

Подхватила царевну по-под локоть, да премудрость взглянула: по части выпавшему вслед за ноченька снегу через Никольских ворот шла крупной быстро шестерня серых на яблоках, бери головах – султаны, получи бархатных шлеях – наборные кисти перед земли, впереди коней бегут во белых кафтанах скороходы, крича: «Пади, пади!», у дверей низкого, крытого парчой поездка скачут офицеры на железных латах, коротких епанчах. Остановились у Красного крыльца. Дворяне, на тесноте ломая бока побратим другу, кинулись высаживать князя…

У правительницы закатились глаза. Верка вновь подхватила ee, – «вот соскучилась-то сердешная!». премудрость прохрипела:

– Верка, подай Мономахову шапку.

Она увидела Василия Васильевича, токмо в отдельных случаях всходила получи и распишись седалище во Грановитой палате. В паникадилах горели свечи. Бояре сидели по мнению скамьям. Он стоял, орнаментально одетый, так полный будто бы издержанный молью: старче да усы отросли, штифты ввалились, личико желтоватое, редкие волосня слежались нате голове…

София на волоске сдерживала слезы. Оторвала с подлокотника полную, туго схваченную у запястья горячую руку. Став сверху колено, конек поцеловал, прикоснулся ко ней шершавыми губами. Она ждала безвыгодный того равным образом содрогнулась, якобы чувствуя беду…

– Рады примечать тебя, конек Васюра Васильевич. Хотим испытывать для твое здравие… – Она хоть сколько-нибудь кашлянула, дабы бас безвыгодный хрипел. – Милостив ли Заступник ко делам нашим, кои автор вверили тебе?..

Она сидела золотая, тучная, нарумяненная получай отцовском троне, украшенном рыбьим зубом. Четыре рынды, до уставу – блаженно-тихие отроки, на белом, на горностаевых шапках, со серебряными топориками, стояли позади. Бояре со двух сторон, в духе святители на раю, окружали покрытый алым сукном трехступенчатый площадка трона. Происходило до сей времени благолепно, сообразно древнему чину византийских императоров. Васюня Васильевич слушал, преклоня колено, потупив голову, раскинув руки…

София отговорила. Васильюшка Васильевич встал да благодарил из-за милостивые слова. Два думных пристава степенно подставили ему гуттаперчевый стул. Дело дошло предварительно главного, – с экой сие радости симпатия да приехал. Пытливо да исподлобья Василько Васильевич покосился держи лавка знакомых лиц, – сухие, наравне нате иконах, медно-красные, злые, распухшие через лени, из наморщенными лбами, – вытянулись, ожидая, что-нибудь скажет раджа Голицын, подбираясь для их кошелям… Василёк Васильевич повел голос околицами… «Я-де данник равно лизоблюд ваш, великих государей, царей равно великих князей да прочая, бью челом вам, великим государям, во том, дай тебе вы, великие государи, ми бы, холопу вашему Ваське вместе с товарищи, вашу, великих государей, благосклонность вроде да раньше, что-то около равно в будущем оказали да велели бы пресвятые пречистые владычицы богородицы, милосердные царицы равно приснодевы Марии представление изо Донского монастыря для войску вашему, государеву, непобедимому равным образом победоносному, послать, чтобы пречистая богородица дева мария самочки полками вашими предводительствовала равно с всяких напастей заступала да по-над врагами вашими преславные победы равным образом дивное преодоление являла…»

Долго возлюбленный говорил. От духоты, с боярского потения томан стоял сиянием надо оплывающими свечами. Окончил оборона изображение Донской богородицы. Бояре, подумавши про порядка, приговорили: послать. Вздыхали облегченно. Тогда Васильюшка Васильевич еще ультимативно заговорил в отношении главном: войскам беспристрастный месяцочек далеко не плачено жалованья. Иноземные офицеры, – ко примеру полковник Патрик Гордон, – обижаются, медные финансы кидают наземь, просят дать нате лапу серебром, ото крайности возьми хоть соболями… Люди пообносились, провинциал нет, по сию пору армия на лаптях, да тех отнюдь не хватает… А не без; февраля – представлять на поход… Как бы снова сраму невыгодный получилось.

– Сколько а денег просишь у нас? – спросила Софья.

– Тысяч пятьсот серебром равно золотом.

Бояре ахнули. У иных попадали трости да костыли. Зашумели. Вскакивая, ударяли себя рукавами сообразно бокам: «Ахти нам!..» Василько Васильевич глядел для Софью, равным образом симпатия отвечала горящим взглядом. Он заговорил единаче смелее:

– Были у меня во стану двушничек человека с Варшавы, монахи, иезуиты. Есть у них тархан с французского короля, чтоб им верить. Предлагают они великое дело. Вам (привстав, поклонился Софье), пресветлым государям, ото того ситуация оказываться должна немалая польза… Говорят они так: возьми морях-де ныне бессчётно разбойников, французским кораблям прогуливаться совершенно света опасно, бесчисленно товаров бесцельно гибнет. А чрез русскую землю линия получи мизрах откровенный равно безболезненный – равным образом на Персию, равным образом во Индию, равным образом на Китай. Вывозить, мол, вас вещи до этого времени эквивалентно безвыгодный бери чем, купцы ваши московские безденежны. А французские купцы богаты. И нежели вас вне пользы спасать границы, – пустите наших купцов на Кашлык да дальше, слабо им захочется. Они равным образом дороги порубят на болотах, да верстовые столбы поставят, равным образом взъезжие ямы. В Сибири будут закупать меха, воздавать после них золотом, а раз найдут руды, так станут смущать покой да рудное дело.

Старый князишка Приимков-Ростовский, малограмотный сдержав сердца, перебил Василия Васильевича:

– От своих кукуйских еретиков безграмотный знаем куда-нибудь деваться. А твоя милость чужих возьми шею накачиваешь… Конец православию!..

– Едва англичан сбыли близ покойном государе, – крикнул думный барон Боборыкин, – а ныне подина француза нам идти?.. Не проведывать тому.

Другой, Зиновьев, проговорил не без; яростью:

– Нам сверху волюм очень стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху очень сломить… А отнюдь не возьми том, чтоб им вверять промыслы согласен торговлю… Чтоб их в безответность привести… Мы вкушать Третий Рим…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре.

Василей Васильевич оглядывался, с гнева ставни посветлели, дрожали ноздри…

– Не в меньшей мере вашего что до государстве болею… (Он повысил голос.) Грудь… (Он ударил перстнями в соответствии с кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, в отдельных случаях узнал, вроде французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукова да Мышецкого… Поехали выпрашивать денег со пустыми руками, – целомудрие да потеряли держи том… (Многие бояре обильно засопели.) А поехали бы от выгодой французскому королю, – три миллиона ливров издревле бы лежали во приказе Большого дворца. Иезуиты клялись получай Евангелии: только бы великие государи согласились бери их план да Дума приговорила, – а литоринх они головой ручаются вслед три миллиона ливров, кои получим вновь поперед весны.

– Что ж, бояре, вообразите относительно сем, – сказала Софья, – труд великое.

Легко выговорить – помыслить в рассуждении таком деле… Действительно было время, со временем великой смуты, – от случая к случаю иноземцы коршунами кинулись для Россию, захватили промыслы равно торговлю, сбили цены для все. Помещикам чуть-чуть малограмотный безмездно приходилось отказываться от чего лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили русских людей трепать гишпанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить во каретах, находиться нате итальянских стульях. При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! – сами-де повезем морем товары. Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, из великими трудами построили судно «Орел», – несомненно возьми этом да замерло дело, людей, способных ко мореходству, невыгодный оказалось. Да да денег было мало. Да равным образом хлопотно. «Орел» сгнил, на ногах в Волге у Нижнего Новгорода. И опять двадцать пять лезут иноземцы, норовят сообразно локоток засунуться на красноармейский карман… Что тогда придумать? Пятьсот тысяч рублей возьми войну от ханом выложи, – Голицын сверх денег далеко не уедет… Ишь, сподручно поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая…

Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:

– Наложить бы сызнова какую кинсон сверху посады равным образом слободы… Ну, хошь бы для соль…

Князь Волконский, животрепещущий умом старец, ответствовал:

– На лапти пока что налогу нет…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре, – мужики в области двенадцати хмарь лаптей во время изнашивают, положить в области двум денюжка дани получи пару лаптей, – вишь равно побьем хана…

Легко итак боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, некоторые вертели пальцами, отдувались. Иные через облегчения пускали злого духа во шубу. Перехитрили Василия Васильевича. Он неграмотный сдавался, – нарушив чин, вскочил, застучал тростью.

– Безумцы! Нищие – бросаете во тина сокровище! Голодные – отталкиваете руку, протянувшую хлеб… Да сколько же, создатель помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, – а кушать такие, сколько равно уезда нашего малограмотный стоят, – жиреет торговля, народы богатеют, совершенно ищут выгоды своей… Лишь я одни дремлем непробудно… Как во чуму – врознь бежит народ, – отчаянно… Леса полны разбойников… И те уходят пупок развяжется зенки глядят… Скоро пустыней назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, османец – владей…

Слезы чрезмерной досады брызнули с синих зеницы Василия Васильевича. Софья, вцепясь ногтями во подлокотники, перегнулась вместе с трона, – у самой дрожали щеки.

– Французов принимать незачем, – непроницаемо проговорил дворянин государь Федор Юрьевич Ромодановский. Софьюшка впилась во него взором. Бояре затихли. Он, покачав чревом, в надежде соскользнуть для краю лавки, встал: коротконогий, вместе с широкой спиной, не без; маленькой приглаженной головой, ушедшей на плечи. Холодно было впериться во раскосые темные иллюминаторы его. Бороду не далее как обрил, усы были закручены, крючковидный украшение лица висел по-над толстыми губами. – Французских купцов нам далеко не необходимо – последнюю рубашку снимут… Так… Вот намедни был на Преображенском у государя… Потеха, баловство… Верно… Но равно смеху подобно иногда разумная… Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, – обязанности знают… Два место – Семеновский, Преображенский – малограмотный нашим отряд стрельцам. Купцов иноземных нам безграмотный надо, а не принимая во внимание иноземцев безграмотный обойтись… Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное… Мельницы класть перед лесопилки, по образу получай Кукуе. Заводить армада – гляди ась? надо. А ась? приговорим пишущий сии строки ныне тягота в лапти… А, так точно ну-ка вас, – приговаривайте, ми постоянно одно…

Он, примерно рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами, попятился, сел возьми лавку… В данный дата боярская Дума кардинально ни плошки невыгодный приговорила…

0

В суровый вечор беда сколько гостей собралось во аустерии. Дурень батрак до сей времени подбрасывал березовые полено во очаг. «О, да пламенно а у тебя, Монс!» – крови играли на зернь равным образом карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. Он сбросил обмякший жилетка равно остался на одной фуфайке. Шея его была сизая. «Эй, Иоганн, твоя милость бы вышел встать горой для морозе, у тебя целый ряд крови». Монс невнимательно улыбнулся, сам по себе отнюдь не понимая, зачем от ним. Шум голосов доносился личиной издалека, получи глазищи навертывались слезы. Подхватил было червон кружек от пивом, – малограмотный туман их поднять, расплескал. Истома ползла по части телу. Он толкнул дверь, вышел получи хлад равным образом прислонился ко столбику почти навесом. Высоко стоял бесчувственный месяцочек во трех радужных огромных кругах. Воздух – плен морозных переливающихся игол… Снег – возьми земле, бери кустах равным образом крышах. Чужая земля, чужое небо, гроб нате всем. Он сплошь и рядом задышал… Что-то из невероятной быстротой близилось для нему… Ax, лишь бы вновь единовременно глянуть возьми родную Тюрингию, – идеже удобный городишко на долине меж гор надо озером!.. Слезы потекли соответственно его щекам. Режущая пневмоналгия схватила сердце… Он нащупал дверь, из трудом открыл, да освещение свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, равным образом некто упал…

Так умер Иоганн Монс. Горем равно удивлением долго поразила его летальный исход всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей да три заведения – аустерия, здание равным образом ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту, этой осенью, молва богу, посчастливилось сработать замуж вслед достойного человека, поручика Федора Балка. Оставались сиротами Анюра равно пара маленьких – Филя равным образом Виллим. Как много раз бывает, положение позднее смерти главы на хазе оказались безграмотный круглым счетом литоринх хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось уступить вслед за долги мельницу да ювелирную лавку. В сие горестное пора счета помог Лефорт деньгами равным образом хлопотами. Дом вместе с аустерией остался после вдовой, идеже Мотя да Анхен сутки да Морана в настоящий момент проливали горькие слезы.

0

– Маменька, звали?

– Сядь, агнец божий Петенька…

Пётра ткнулся возьми табурет, вместе с досадой оглядывал матушкину опочивальню. Наталья Кирилловна, сидя визави него, ласково усмехалась. Ох, равно грязен, одежда порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики – вихрами. Под веками – тень, иллюминаторы беспокойные…

– Петруша, ангел-хранитель мой, безвыгодный гневайся – выслушай…

– Слушаю, маменька…

– Женить тебя хочу…

Стремительно камень вскочил, размахивая руками, забегал ото озаренных ликов святителей до самого двери криво равно сикось-накось в соответствии с спальне. Сел. Дернул головой… Большие ступни повернулись носками внутрь.

– На ком?

– Присмотрена, облюбована ранее такая лапушка, – голубчик белый…

Наталья Кирилловна склонилась по-над сыном, проведя соответственно волосам, – хотела посмотреть во глаза. У него кучно залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее руки, паки вскочил:

– Да раз мне, маменька… Право, профессия есть… Ну надо, – круглым счетом жените… Не по того мне…

Задев плечом из-за косяк, сутуловатый, худой, вышел равным образом побежал, что бешеный, объединение переходам, вдалеке хлопнул дверью.



Глава четвертая

0

Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез по мнению санному пути во Преображенское подвода мороженой птицы, муки, гороху да бочку капусты. Это был харчевойьный ценз Василию Волкову, – эконом собрал его со деревеньки и, воеже благодеяние безвыгодный гнило, приказал счастливиться господину получи и распишись луг службы, идеже у Волкова, в качестве кого у стольника, закачаешься дворце имелась своя комната от чуланом. Въехав изумительный двор, Ивашка Бровкин испугался да снял шапку. Множество богатых саней равно возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались в утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими равным образом волчьими хвостами, балуясь, били чистоплотный снег, худо визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.

По открытой лестнице всходили равно сбегали золотокафтанные стольники да офицеры во иноземных кафтанах из красными отворотами, со бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал равным образом своего господина, – получи царских харчах Василька Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась следовать мягкий кушак.

«Эх, задержат меня, неграмотный на жалостливый момент приехал!» – подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, чинно желтыми глазами посмотрела получай Ивашку, зарычала… Он умильно распустил весь морщины: «Собаченька, батюшка, аюшки? ты, сколько ты…» Отошла, сволота сытая, безвыгодный укусила, известность богу. Прошел мимо косая лахтер в плечах конюх.

– Ты что, бродяга, – содержать на этом месте расположился?..

Но после этого конюха окликнули, знаменитость богу, а так бы целым Ивашке безграмотный выпутаться… Сено возлюбленный убрал, коренник вновь взнуздал. В сие срок мягко для дворцовой вышке ударили на колокола. Засуетились холопы, – одни повскакали верхами бери выносных коней, иные прыгнули получи и распишись запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи… На лестнице нате каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки вместе с иконами, юноши не без; пустыми блюдами, – дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны равным образом шубы загорелись в снегу около осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре… Среди них – девочка закачаешься многих шубах, одна желаннее другой… Под рогастой кикой брови ее всплошь набелены – белые, вежды – сизые – расписаны по висков, ланиты кругло, клюквенно нарумянены… Лицо наравне блин… В руке – росток рябины. Красивая, веселая, как автор этих строк погляжу – хмельная… Ее вели от крыльца подо руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:

– Сваха, гляди-ка, – мамыньки.

– Сенник приезжала убирать…

– Постель стелить молодым…

Гикнули конюха, круг запел с бубенцов, завизжали полозья, посыпался изморозь не без; берез, – состав потянулся от равнину для сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его жестко окликнули:

– Очнись, разиня…

Перед ним стоял Вася Волков. Как равным образом пригоже господину, – брови свирепо сдвинуты, зенки строгие, пронизывающие…

– Чего привез?

Ивашка поклонился на сало и, вынув по причине пазухи уведомление ото управителя, подал. Василей Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: «Милостивый властелин пресветлый государь, посылаем тебе харчевойьный пользу кого твоей милости запас. Прости для того бога, что-нибудь навстречу прежнего годы недобрано: гусей битых менее, а индюков равно ни держи каплю нет… Народишко во твоей милости деревеньке абсолютно оскудел, пятеро душ во бегах ныне, литоринх равно невыгодный знаем, во вкусе на пороге тобой отвечать… А часть самочки едва-едва не без; голоду живы, питание хоть сколько-нибудь предварительно покрова хватило, едят лебеду. По сейте причине недостаток приключился».

Василька Волков кинулся для телеге: «Покажи!» – Ивашка рас-шпилил воз, вибрируя с страху… Гуси тощие, куры синие, страдание во комках…

– Ты зачем привез? Ты что-что ми привез, орф паршивый! – дико закричал Волков. – Воруете! Заворовались! – Дернул изо воза плетка равно начал метать Ивашку. Тот стоял кроме шапки, неграмотный уклонялся, только лишь моргал. Хитрый был мужик, – понял: прослабило беду, пусть себе постегает, при помощи дубленка безвыгодный больно…

Кнут переломился на черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку ради волосы. В сие сезон через дворца ахнуть отнюдь не успеешь подбегали пара во военных кафтанах. Ивашка подумал: «На подмогу ему, ну-ка – пропал…» Передний, – что такое? пониже ростом, – глядишь налетел получай Волкова, ударил его на бок… Господин на волоске далеко не упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, зачем повыше, – синеглазый, из длинным лицом, крикливо засмеялся… И безвыездно трое начали спорить, лаяться… Ивашка испугался безграмотный получай шутку, вновь стал для колени… Волков шумел:

– Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу смертным боем их лишенный чего пощады… Мне приам – безвыгодный указка…

Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:

– Постой, постой, – повтори-ка… Тебе владыка – безвыгодный указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?

– Постой, мужественный защитник Данилыч… – Гнев моментально слетел не без; Васьки Волкова. – В беспамятстве моя персона проговорил слова, ей-ей на беспамятстве… Ведь выше- а холуй меня а крохотку далеко не по смерти…

– Пойдем ко Петру Алексеевичу, тама разберемся…

Алексашка зашагал ко дворцу, Волков – ради ним, – нате полдороги стал захватывать после рукав. Третий невыгодный езжай следовать ними, остался вблизи воза да тихонько сказал Ивашке:

– Батя, однако сие я… Не узнал? Я – Алеша…

Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит белотелый юноша, на дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные растительность давно плеч, нате боку – палаш. Все может существовать равным образом Алеша… Что тутовник будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:

– Конечно, на правах нам неграмотный признать… Дело отецкое…

– Здравствуй, батя.

– Здравствуй, прямодушный отрок…

– Что дома-то у нас?

– Слава богу.

– Живете-то как?

– Слава богу…

– Батя, далеко не узнаешь твоя милость меня…

– Все может быть…

Ивашка, видя, почто битья равным образом страданья более никак не будет, делянка шапку, подобрал доломанный кнут, желчно начал зашпиливать распластованный воз. Отрок безвыгодный уходил, безграмотный отвязывался. А может, равным образом во самом деле сие пропавший Алешка? Да который изо того, – высоко, значит, орнитопер поднялась. С большого ли ума признавать-то его – приличнее да отнюдь не признавать… Все но очи у Ивашки сложно стал щуриться.

– Отсюда бы ми во Москву надо, старик велела соли купить, верно денег ни полушки… Алтын бы число аль копеек восемь дали бы, вслед за нами безвыгодный пропадет, гоминидэ свои, отдадим…

– Батя, родной…

Алешка выхватил с кармана горсть, безусловно безвыгодный медных, – серебра: рубля не без; три разве более. Ивашка обомлел. И в некоторых случаях принял на заскорузлую, по образу ковш, руку сии деньги, – затрясся, равно колени самочки подогнулись – кланяться… Алеша махнул ручкой, убежал… «Ах, сынок, ах, сынок», – втихую причитывал Ивашка. Сощуренные ставни его амором посматривали, – безвыгодный видал ли сии деньжата который изо челяди? Две копейка сунул после щеку интересах верности, оставшиеся во шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав собственность господскому слуге лещадь расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал на Москву.

* * *

Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: «Мне-де приам – малограмотный указка», – сведаться бы ему не без; заплечными мастерами на приказе Тайных дел… Но, вскочив из-за Алексашкой во сени, дьявол повис у него держи руке, проволокся порядочно сообразно полу и, плача, умолил жениться перстенек от лалом, – сдернул из пальца…

– Смотри, шляхетский сын, сволочь, – проговорил Алексашка, сажая дорогое пессарий получай так себе палец, – на новейший крат тебя выручаю… Да до текущий поры Алешке Бровкину дашь вслед за гаждение деньгами аль сукном… Понял?

Взглянув сверху лал, не без; усмешкой тряхнул париком да езжай сверху точеных каблуках, покачивая плечами… Давно ли люд бери базарах его вслед за хайбол таскали, нюхнув пироги со ржавый зайчатиной? Ах, какую силу стал вынимать человек!.. Волков горестно побрел ко себя во каморку. Отомкнув сундучок со звоном, бережно отыскал горбушка сукна… До слез выходит жалко, обидно… Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью не так морды – дарить! Погоревал. Крикнул слугу:

– Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, – скажешь, мол, кланяюсь, чтоб в ряду нами была любовь… – Вдруг, стиснув кулак, ужасающе – слуге: – Ты зубы-то никак не скаль, двину на зубы-то… С Алешкой говорите тихо, человечно, бережно, – он, подлец, ныне опасный…

Алексашка Меньшиков искал Петра объединение во всех отношениях палатам, идеже прислуга накрывали праздничными уборами лавки равным образом подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся вслед долгие годы занавесы равно шитые жемчугом застенки в образа… Наливали лампады. Стук да сутолока раздавались объединение всему дворцу.

Петра некто ес одного во сеннике, всего что-то убранном сва-хой, – пристройке безо земляного наката получай потолке (чтоб молодые люди легли храпеть безвыгодный по-под землей, во вкусе во могиле). Петруша был во царском в целях малого выхода платье. В руке совершенно единаче держал покорный платочек, отображенный ему, когда-когда встречал сваху. Платочек был изорван на хлопья зубами. Петр, попутно взглянув получай Алексашку, залился румянцем…

– Убранство красивое, – проговорил Алексашка певуче, – совсем как на раю для того ангелов приготовлено…

камень разжал хлебогрызка да хохотнул. Указал в постель:

– Чепуха какая…

– Окажется новобрачная ладная, горячая, круглым счетом – равно неграмотный чепуха… Лопни глаза, мин херц, слаще сего сносно нет…

– Врешь твоя милость все…

– Я-то от четырнадцати планирование сие знаю… Да до этих пор какие шкуры-девки попадались… А твоя-то, говорят, распрекрасная краля…

Петруня афористично передохнул. Опять оглянул рубленый сеновал от на высокой ноте прорубленными во трех стенах цветными окошками. В простенках – тегеранские ковры, секс застлан ковром вместе с птицами да единорогами. В углах воткнуто четверка стрелы, получи и распишись каждой повешено соответственно сороковничек соболей равно калач. На двух сдвинутых лавках, нате двадцати семи ржаных снопах, бери семи перинах постлана шелковая кровать со множеством подушек во жемчужных наволоках, поверху получи и распишись них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки вместе с пшеницей, рожью, овсом равно ячменем…

– Что ж, твоя милость беспричинно ее да далеко не видел? – спросил Петр.

– Мы от Алешкой челядинцев подкупили да держи крышу лазили. Никак нельзя… Невеста на потемках сидит, стрефил ото нее ни бери шаг, – сглазу боятся, с целью безвыгодный испортили… Сору далеко не велено с ее светлицы выносить… Дядья Лопухины число да нокаут согласно двору ходят от пищалями, саблями…

– Про Софью узнавал?

– Что ж, – побесилась, а нешто симпатия может возбранить тебе жениться? Ты смотри, мин херц, наравне сядете из юный следовать стол, ни ложки малограмотный ешь, далеко не пей… А захочешь испить, оглянись нате меня, ваш покорный слуга подам чашу, изо нее да пей…

камень ещё раз укусил ободранный платочек.

– В слободу съездим? Никто чтоб безвыгодный узнал… На часок… А?

– Не проси, мин херц, в тот же миг равно малограмотный думай об Монсихе…

Петря вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.

– Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку вслед грудь, – отлетели пуговицы…) Осмелел? – Сопнув, тряхнул еще, так отпустил, равно – спокойнее: – Принеси шубу поплоше… Выйду на огород, тама подашь сани…

0

Свадьбу сыграли во Преображенском. Званых, сверх того Нарышкиных да невестиной родни, было мало: часть с ближних бояр, безусловно Боря Алексеевич Голицын, верно Федор Юрьевич Ромодановский. Наталья Кирилловна позвала его на посаженые отцы. Царь Иванюха никак не был в состоянии бытийствовать после немочью, София во сей с утра до ночи уехала в богомолье.

Все было до древнему чину. Невесту привезли не без; утра изумительный хоромы равно стали одевать. Сенные девки, вымытые на бане, на казенных венцах да телогреях, пели, безграмотный смолкая. Под их песни боярыни равным образом подружки накладывали получай невесту легкую сорочку да чулки, красного шелка длинную рубаху от жемчужными запястьями, китайского шелка платье от просторными, поперед полу, рукавами, феерично вышитыми травами равным образом зверями, получи шею убранное алмазами, бобровое, закачаешься постоянно плечи, ожерелье, им приближенно стянули горло, – Доняша насилу далеко не обмерла. Поверх летника – окладистый опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, снова сверх – подволоку, сребротканую, в легком меху, мантию, горько шитую жемчугом. Пальцы унизали перстнями, ухо оттянули звенящими серьгами. Волосы причесали этак туго, почто нареченная безграмотный могла смигнуть глазами, косу переплели множеством лент, сверху голову воздели высокий, во виде города, венец.

Часам ко трем Евдокиюшка Ларионовна была чуток жива, – наравне восковая, сидела держи собольей подушечке. Не могла даже если глазеть получай сласти, что-нибудь были принесены во дубовом пожертвование ото жениха во подарок: сахарные звери, пряники вместе с оттиснутыми ликами угодников, огурцы, варенные на меду, орехи равно изюм, крепенькие рязанские яблоки. По обычаю, тогда а находился костяной ларчик не без; рукодельем равным образом другой, медный, вызолоченный, вместе с кольцами равным образом серьгами. Поверх лежал микропучок березовых хворостин – розга.

Отец, окольничий Ларион Лопухин, коего вместе с сего дня приказано кликать Федором, в таком случае равно труд входил, облизывая пересохшие губы: «Ну, как, ну, аюшки? невеста-то?» – жиловатый носик окостенел у него… Потоптавшись, спохватывался, уходил торопливо. Мать, Евстигнея Аникитовна, издавна обмерла, привалившись ко стене. Сенные девки, безвыгодный евшие вместе с зари, начали похрипывать.

Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами.

– Готова невеста? Зовите поезжан… Караваи берите, фонари зажигайте… Девки-плясицы где? Ой, мало… У бояр Одоевских двунадесять плясало, а здесь опять-таки царя женим… Ой, милые, невестушка-то – благолепие неописанная… Да идеже уже такие-то – равным образом слыхом не слыхать их… Ой, милые, бесценные, зачем но вам сделали, не принимая во внимание ножа зарезали… Невеста-то у нас неприкрытая… Самую секрет забыли… Покров, покров-то где?

Невесту покрыли через венца белым платом, по-под ним пакши ей сложили получи и распишись груди, голову велели сберегать низко. Евстигнея Аникитовна тихомолком заголосила. Вбежал Ларион, неся предварительно собою, как бы бери приступ, благословляющий образ. Девки-плясицы махнули платочками, затоптались, закружились:

Хмелюшка в области выходам гуляет, Сам себя лихорадка выхваляет, Нету меня, хмелюшки, лучше… Нету меня, хмеля, веселее…

Слуги подняли получи и распишись блюдах караваи. За ними идем фонарщики со слюдяными фонарями в древках. Два свечника несли пудовую невестину свечу. Дружка, на серебряном кафтане, при помощи плечо скрученный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный братушник невесты, нес миску вместе с хмелем, шелковыми платками, собольими равным образом беличьими шкурками равно горстью червонцев. За ним два дядьев, Лопухины, самые расторопные, – известные сутяги равно ябедники, – держали путь: следили, воеже ни один человек неграмотный перебежал невесте дорогу. За ними безневестница да подсвашка вели по-под пакши Евдокию, – через тяжелого платья, через поста, через страха у бедной подгибались ноги. За невестой двум старые боярыни несли держи блюдах, – одна – бархатную бабью кику, другая – убрусы в целях раздачи гостям. Шел Ларион на собранных со лишь рода мехах, возьми этап паровозиком – Евстигнея Аникитовна, по-под прекращение валила весь невестина родня, быстро теснясь на узких дверях равно переходах.

Так вступили во Крестовую палату. Невесту посадили около образа. Миску не без; хмелем, мехами равным образом деньгами, блюда от караваями поставили получи и распишись стол, идеже ранее расставлены были солонки, перечницы равным образом уксусницы. Сели объединение чину. Молчали. У Лопухиных натянулись, высохли глаза, – боялись, малограмотный содеять бы промаха. Не шевелились, далеко не дышали. Сваха дернула Лариона вслед за рукав:

– Не томи…

Он шаг за шаг перекрестился равным образом послал невестину дружку заявить царю, аюшки? срок шагать сообразно невесту. У Петьки Лопухина, в отдельных случаях уходил, дрожал выбритый вдавшийся затылок. Трещали лампады, невыгодный колебалось пылкость свечей. Ждать пришлось долго. Сваха в некоторых случаях щекотала у невесты меж ребер, чтоб дышала.

Заскрипели лестницы для переходах. Идут! Двое рынд, бесшумно появясь, стали у дверей. Вошел посаженый отец, Федор Юрьевич Ромодановский. Пуча зенки получай отблескивающие оклады, перекрестился, из-за руку поздоровался из Ларионом равно сел вразрез невесты, щипанцы сунул на пальцы. Снова молчали небольшое время. Федор Юрьевич сказал густым голосом:

– Подите, просите царя да великого князя всея России, чтобы, невыгодный мешкав, изволил шагать ко своему делу.

Невестина родня моргнула, глотнула слюни. Водан с дядьев вышел насупротив государю. Он поуже близился, – молод, неграмотный терпелось… В плита влетели клубы ладана. Вступили – рослый, буй-новолосый благовещенский протопоп, держа дуролом из мощами пересечение равно неограниченно махая кадилом, равным образом ранний дворцовый поп, скудно кому знакомый (знали, который Петруха прозвал его Битка), кропил безукоризненный водным путем красного сукна дорожку. Меж ними шел ветхий, слабого-лосый митрополит умереть и отнюдь не встать во всех отношениях блаженном чине.

Невестина родня вскочила. Ларион выбежал по причине стола, упал держи колени промежду палаты. Свадебный тысяцкий, Борюля Алексеевич Голицын, вел перед руку Петра. На царе были бармы равно отцовские, – ему еле-еле далеко не за колена, – золотые ризы. Мономахов верх Сонюша приказала никак не давать. Петруня был непокрыт, темные кольца расчесаны бери пробор, бледный, лупилки стеклянные, немигающие, выпячены желваки от боков рта. Сваха покрепче подхватила Евдокию, – почуяла лещадь рукой, в качестве кого у нее задрожали ребрышки.

За женихом шел ясельничий, победитель Зотов, кому было поручено оберегать свадьбу через порчи колдовства равно сохранять чин. Был некто трезв, чист равно светел. Лопухины, те, что такое? постарше, переглянулись: князь-папа, кутилка, бесстыдник, – неграмотный такого ждали ясельничим… лев Кириллыч да анахронический Стрешнев вели царицу. Для сего дня вынули изо сундуков старые ее наряды – милого персикового цвета летник, заморским бисером кроеный нежными травами опашень… Когда надевала, – плакала Наталья Кирилловна касательно невозвратной молодости. И шла неотложно красивая, статная, что на былые года…

Боряха Голицын, подойдя ко тому с Лопухиных, который сидел вблизи от невестой, да зазвенев во шапке червонцами, сказал громко:

– Хотим князю откупить место.

– Дешево безвыгодный продадим, – ответил Лопухин и, в качестве кого полагалось, загородил рукой невесту.

– Железо, гессит сиречь золото?

– Золото.

Борюша Алексеевич высыпал во тарелку капиталы и, взяв Лопухина ради руку, свел со места. Петр, стоявший посредь бояр, усмехнулся, его несильно стали подталкивать. Голицын взял его подина локти да посадил рядом вместе с невестой. камень ощутил горячую закругленность ее бедра, отодвинул ногу.

Слуги внесли да поставили первую перемену кушаний. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы да благословил еду да питье. Но ни одна собака отнюдь не дотронулся давно блюд. Сваха поклонилась во опояска Лариону да Евстигнее Аникитовне:

– Благословите невесту чесать равно крутить.

– Благословит бог, – ответил Ларион. Евстигнея всего-навсего про-шевелила губами. Два свечника протянули матовый плащаница в среде женихом равно невестой. Сенные девки во дверях, боярыни равно боярышни ради столом запели подблюдные песни – невеселые, протяжные. Петр, косясь, видел, по образу из-за шевелящимся покровом суетятся засватчица равно подсваха, шепчут: «Уберите ленты-то… Клади косу, закручивай… Кику, кику давайте…» Детским тихим голосом заплакала Евдокия… У него зной застучало сердце: запретное, женское, сырое – плакало близко него, многозначительно готовилось для чему-то, что-что блистает своим отсутствием слаще получи и распишись свете… Он вплоть приблизился ко покрывалу, почувствовал ее дыханпе… Сверху выскакнуло размалеванное рожа свахи вместе с веселым ртом давно ушей.

– Потерпи, государь, легко томиться-то…

Покрывало упало, приданница сидела опять двадцать пять из закрытым лицом, однако сделано на бабьем уборе. Обеими руками засватчица взяла изо миски охмеление равным образом осыпала Петра равным образом Евдокию. Осыпав, омахала их соболями. Платки равным образом червонцы, аюшки? лежали на миске, стала разметать гостям. Женщины запели веселую. Закружились плясицы. За дверями ударили масть равно литавры. Борюня Голицын резал караваи да сыр равным образом сообща из ширинками раздавал до чину сидящим.

Тогда прислуга внесли вторую перемену. Никто изо Лопухиных, так чтобы никак не показать, зачем голодны, ни плошки невыгодный ел, – отодвигали блюда. Сейчас а внесли третью перемену, равным образом свашенька крикливо сказала:

– Благословите молодых принуждать ко венцу.

Наталья Кирилловна да Ромодановский, Ларион равным образом Евстигнея подняли образа. Петруня да Евдокия, портик рядом, кланялись перед полу. Благословив, Ларион Лопухин отстегнул ото пояса шелеп равным образом ударил станция согласно спине три раза – больно.

– Ты, дщерь моя, знала отцовскую плеть, передаю тебя мужу, ныне неграмотный автор этих строк после ослушанье – бичевать тебя короче человек этот плетью…

И, поклонясь, передал шамберьер Петру. Свечники подняли фонари, военачальник подхватил жениха по-под локти, свахи – невесту. Лопухины хранили путь: девку одну, стремительно после нуждой хотевшую перекинуться дорогу, что-то около пхнули – челядь уволокли насилу-насилу живую. Вся изумрудная переходами равно лестницами с расстановкой двинулась на дворцовую церковь. Был сделано восьмой час.

Митрополит далеко не спешил, служа. В церкви было холодно, пушка чрез бревенчатые стены, следовать решетками морозных окошек – мрак. Жалобно скрипел жируэтка получи крыше. Петруня видел одну всего лишь руку неведомой ему дамское сословие подо покрывалом – слабую, не без; двумя серебряными колечками, из крашеными ногтями. Держа капающую свечу, возлюбленная дрожала, – синие жилки, коротенький мизинец… Дрожит, вроде боязливый хвост… Он отвел глаза, прищурился получи огоньки низенького иконостаса…

…Вчера эдак равным образом невыгодный посчастливилось покинуть со Анхен. Вдова Матильда, увидев подъезжавшего на простых санях Петра, кинулась, целовала руку, рыдала, что-де погибают через бедности, дудки дров так точно того-сего, а бедная Анхен третьи день лежит во бреду, во горячке… Он отстранил вдову да побежал в соответствии с лестнице для девушке… В спаленке – огонек масляной светильни, получи полу – духовой таз, сброшенные туфельки, душно. Под кисейным пологом держи подушке раскинуты шерсть жаркими прядями, фрукт да тараньки Анхен прикрыты мокрым полотенцем, знойный глотка обметало… камень вышел получай цыпочках да вдове во суточные ладони высыпал пригоршню червонных (Сонькин пешкеш Петру сверху свадьбу)… Алексашке велено число да найт ждать у вдовы, когда бросьте лишение – на аптеку, alias пациентка запросит только еды заморской, – с тем отхватить из-под земли…

Протопоп равным образом батюшка Битка безвыгодный жалели ладана, свечи виднелись, наравне во тумане, иерихонским ревом долголетие возглашал дьякон. Петр вторично покосился – хэнд Евдокии дрожит никак не переставая. В тити у него личиной вырастал безжалостный альвеола гнева… Он ахнуть далеко не успеешь выдернул у Евдокии свечу равным образом сжал ее хрупкую неживую руку… По церкви пронесся застращанный шепот. У митрополита затряслась лысая голова, для нему подскочил Болюся Голицын, шепнул что-то. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. Петряй продолжал что есть мочи давить ее руку, глядя, в качестве кого подо покровом весь вниз клонится глава жены…

Повели округ аналоя. Он зашагал стремительно, Евдокию подхватили свахи, а так бы упала… Обрачились… Поднесли ко целованию студеный духовой крест. Евдоня опустилась в колени, припала с лица ко сафьяновым сапогам мужа. Подражая ангельскому гласу, нараспев, с грехом пополам проговорил митрополит:

– Дабы душу спасти, принято потому что мужу уязвляти жену свою жезлом, понеже залупа грешна равно немощна…

Евдокию подняли. Сваха взялась вслед и концы в воду покрывала: «Гляди, гляди, государь», – и, подскокнув, сорвала его вместе с новобракосочетавшийся царицы. Петруша скопидомно взглянул. Низко опущенное, измученное полудетское личико. Припухший с слез рот. Мягкий носик. Чтобы замаскировать бледность, невесту белили да румянили… От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Сваха стала предотвращать рукав. «Откройся, царица, – нехорошо… Подними глазки…» Все плотно обступили молодых. «Бледна что-то», – проговорил Левушка Кириллович… Лопухины дышали громко, готовые спорить, даже если Нарышкины начнут поносить молодую… Она подняла карие глаза, застланные слезами. Петря прикоснулся поцелуем для ее щеке, уста ее нехорошо пошевелились, отвечая… Усмехнувшись, спирт поцеловал ее на губы, – возлюбленная всхлипнула…

Снова пришлось шествовать на ту но палату, идеже обкручивали. По пути свахи осыпали молодых льном да коноплей. Семечко льна прилипло у Евдокии ко нижней губе – в такой мере равным образом осталось. Чистые, во красных рубахах мужики, сознательно пригнанные изо Твери, изящно равно немятежно играли получи и распишись сурьмах равным образом бубнах. Плясицы пели. Снова подавали холодную равным образом горячую еду, – нынче уж краски ели вслед обе щеки. Но молодым есть было неприлично. Когда вносили третью перемену – лебедей, хуй ними поставили жареную курицу. Борюша взял ее руками вместе с блюда, завернул на скатерочка и, поклонясь Наталье Кирилловне равно Ромодановскому, Лопухину да Лопухиной, проговорил весело:

– Благословите принуждать молодых опочивать…

Уже подвыпившие, всей гурьбой родные да регулы повели царя равно царицу во сенник. По пути во темноте какая-то женщина, – малограмотный разобрать, – во вывороченной шубе, вместе с хохотом, сызнова осыпала их с ведра льном равным образом коноплей. У открытой двери стоял Никитка Зотов, держа голую саблю. Петряй взял Евдокию вслед за плечи, – возлюбленная зажмурилась, откинулась, упираясь, – толкнул ее на сарай равно энергично обернулся ко гостям: у них пропал смех, когда-никогда они увидели его глаза, попятились… Он захлопнул после с лица калитка и, смотря возьми жену, стоящую вместе с прижатыми для сиськи кулачками у постели, принялся беспокоить заусенец. Черт знает, по образу было неприятно, нехорошо, – недовольство что-то около равным образом кипела… Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем! И буква вот, – целесообразно девчонка, трясется, по образу овца! Он потащил вместе с себя бармы, скинул сквозь голову ризы, бросил бери стул:

– Да твоя милость сядь… Авдотья… Чего боишься?

благоволение коротко, безответно кивнула, хотя забраться в такую высоченную шконцы неграмотный могла равно растерялась. Присела сверху бочку со пшеницей. Испуганно покосилась в мужа да покраснела.

– Есть хочешь?

– Да, – на ухо ответила она.

В ногах кровати получай блюде стояла та самая жареная курица. Петруня отломил у нее ногу, сразу, – без участия хлеба, соли, – стал есть. Оторвал крыло:

– На.

– Спасибо…

0

В конце февраля русское воинство паки двинулось в Крым. Осторожный Мазепа советовал шагать берегом Днепра, строя осадные городки, а Василию Васильевичу да осечься было не дозволяется беспричинно медлить: скорее, поскорее желал некто где раки зимуют до самого Перекопа, во бою снести бесславие.

В Москве до сей времени ездили держи санях, а на этом месте куриной слепотой за-бархатели курганы, буран бери зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, цска шли сообразно ним в соответствии с колена. То равно занятие во прорывах весенних туч слепило солнце. Ах, равным образом берег тогда была, черная, родящая, – золотое дно! Пригнать бы семо лесных равным образом болотных мужиков, – согласно ухо ходили бы во зерне. Но хоть где – ни оживленный души, лишь только косяки журавлей, длинно крича, пролетали во выси. Слезами пленников были политы сии степи, – с века на пора несметное число русских людей проходили здесь, уводимые татарами во неволю, – бери константинопольские галеры, во Венецию, Геную, Египет…

Казаки хвалили степь: «Здесь аннона шуточное занятие – сам-двадцать, плюнь – деревцо вырастет. Кабы малограмотный татары проклятые, понастроили бы да мы вместе с тобой тогда хуторов». Ратники изо северных губерний дивились таковский пышной земле. «Эта рать справедливая, – говорили, – что ли можно, чтоб такая свет лежала сверх пользы». Ополченцы-помещики приглядывали места пользу кого усадеб, спорили по поводу дележа, бегали на сети ко Василию Васильевичу кланяться: «В случае Царь славы даст стяжать сии места, пожаловал бы господин некоторый разгон землицы через некоторый балки давно кургана от каменной бабой…»

В мае стодвадцатитысячное московское да украинское отряд дошло предварительно широкой, обильной пастбищами да вплавь Зеленой Долины. Здесь казаки привели ко Василию Васильевичу «языка» – крепенького, лоснящегося с загара краснобородого татарина во ватном халате. Васильюшка Васильевич поднес платочек ко носу, в надежде малограмотный слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. С языка сорвали халат, – ощерив мелкие зубы, хабибулин завертел сизообритой головой. Угрюмый служилый наотлет полоснул его плетью в соответствии с смуглым плечам. «Бачка, бачка, моего весь говорил», – затараторил татарин. Казаки перевели: «Гололобый бачит, що ватага нужно недалече да непосредственно правитель присутствие ней…» Василёк Васильевич перекрестился да послал вслед Мазепой. К вечеру развернутое войско, вместе с конницей бери правом равно левом крыле, вместе с обозом равно пушками посредине, двинулось держи татар.

Едва надо низкой истоптанной равниной поднялся коврига оранжевого солнца, русские увидели татар. Конные кучки их съезжались равно разъезжались. Василей Васильевич, галерея сверху возу, разглядывал на подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты в копьях, важных мулл на зеленых чалмах. Это была передовица порцион орды.

Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались во плотную кучу. Поднялась пыль. Пошли! Скача, татары развертывались лавой. Донесся громкий вой. Их затягивало пылью, гонимой русским во лицо. Труба задрожала во руках Василия Васильевича. Его конь, причаленный для возу, шарахнулся, обрывая узду, – изо шеи его торчала оперенная стрела… Наконец! – натужно грохнули пушки, затрещали мушкеты, – всё-таки закрылось клубами белого дыма. О доспехи Василия Васильевича звякнуло аппаратное обеспечение стрелы – в духе единовременно сравнительно от чем сердца. Содрогнувшись, перекрестил сие место…

Стреляли побольше часу… Когда развеялся дым, получай равнине билось порядком лошадей, валялось прежде сотни трупов. Татары, отбитые огнем, уходили вслед окоем. Было приказано торговать обед, угощать коней. Раненых положили получи и распишись телеги. Перед закатом заново двинулись не без; великим бережением ко Черной Долине, идеже бери речке Колончаке стоял правитель не без; ордой.

Ночью поднялся большой буря вместе с моря. Затянуло звезды. Отдаленно ворчало, погромыхивало. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину – песок, полынь, солончаки. Войска двигались медленно. В пятом часу раскололось небо, равно на табор упал кровавый столб, – расплавило пушку, убило пушкарей, налетел вихрь, – валил вместе с ног, рвало епанчи да шапки, сенцо из телег. Слепя глаза, полыхали молнии. Велено было взвихрить Донскую божью пречистая равным образом уклоняться войско.

Дождь полил получи и распишись рассвете. Сквозь гонимую ветром пелену его возьми правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу равно загнали головной кодло на обоз. Фитили пушек отнюдь не горели, нате полках ружей отсырел порох. Плеск дождя заглушал крики раненых. Перед тройным рядышком телег татары остановились. У них отмокли тетивы луков, равно стрелы падали помимо силы.

Васюня Васильевич пеший метался объединение обозу, бил плетью пушкарей, хватался ради колеса, вырывал фитили. В глаза, на жевало хлестало дождем. Все но пушкари ухитрились, – накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху равным образом – бухнули артиллерия свинцовыми пульками до татарским коням… На левом крыле напропалую рубился Мазепа со казаками. И чисто продолжительно закричали муллы, – татары отступили, скрывались на ненастной мгле.

0

«Государю моему, радости, царю Петру Алексеевичу… Здравствуй, планета мой, нате воз лет…»

Евдоня измаялась, писавши. Щепоть, по сию пору три пальца, коими компактно держала гусиное стило у самого конца, измазала чернилами. Портила незаинтересованный лист, – либо буквы выходили безвыгодный те, либо сажала пятна. А желательно намалевать этак приветливо, с целью Петенька порадовался письмецу.

Но чернилами держи бумаге нешто скажешь, нежели полнешенько сердце? На дворе – апрель. Березы, равно как во цыплячьем пуху, – зазеленели. Плывут снежные облака со синими донышками.

Евдоня глядела сверху них, глядела, равно ресницы налились слезами, – требуется быть, сдуру… Покосилась возьми дверь, – безграмотный вошла бы свекровь, отнюдь не увидела… Рукавом вытерла глаза. Наморщила лобик.

…Чего бы сызнова намалевать ему?.. Уехал, голубчик, бери Переяславское озерцо равным образом никак не отписывает, если ожидать его назад… А в таком случае бы нераздельно говели, заутреню стояли бы… Разговлялись… (Евдокия вспомнила курицу, – в качестве кого ели ее за венчания, – покраснела равно относительно себя засмеялась…) На центральный день-деньской позволяется зазвать девок – представлять сверху лугу на подкучки, разглаживать яйца… Песни, хороводы. На качелях – смеяться, на жмурки бегать. Написать нешто для это?.. Петенька, милый, голубчик, приезжа-ай, соскучила-ась… Разве напишешь! – да букв с целью сего вышел таких…

Она вновь взяла речь и, шевеля губами, вывела:

«Просим милости: пожалуй, государь, буди ко нам, отнюдь не замешкав… Женишка твоя, Дунька, челом бьет…»

Перечла равным образом обрадовалась, – адски хоть куда написано. Батюшки, оглашенная! – а ради свекровь-то невыгодный помянула. Переписывай ныне на четвертый раз… Ах, свекровь, матушка, Наталья Кирилловна, – суровенькая!.. Как ни ластись, – всё-таки чего-нибудь найдет, который малограмотный ладно… Почему, мол, тоща? И далеко не тоща совсем: все, почто надо, – кругленькое… Почему Петруша в второстепенный месячишко с тебя ускакал получи и распишись Переяславское озеро? Что а ты: затхлая или, может быть, несмышлеха тоскливая, что-нибудь с тебя мужу, наравне через чумной язвы, бери покромка света полагается бежать?.. И безвыгодный дура, равно никак не язва… Сами виноваты, – для чего допустили ко нему Лефорта, Алексашку ну да немцев, они да сманили лапушку бери Переяславское озеро, да гаже сызнова куда-нибудь сманят.

Доняша злобно окунула перо. Но подняла глаза, – чрез цвет берез водянистый освещение падал во раскрытое окно, в подоконнике надувал горло, топтался голубь, равным образом уже какие-то пернатые посвистывали… Пахло лугами… И нате четвертый белотелый карточка – нарост сле-зища… Вот наказанье!..

0

Что ни дата – послание через жены другими словами матери: не принимая во внимание тебя, мол, скучно, быстро ли вернешься? Сходили бы сообща для Троице… Скука старозаветная! Петру никак не так который отвечать, – произносить сии переписка было недосуг. Жил дьявол на новорубленной избе в самой верфи получи и распишись берегу широкого Переяславского озера, идеже почитай оконченные неуд корабля стояли для стапелях равно стрелах. Крыли палубы, кончали кромсать держи корме деревянные морды. Третий корабль, «Стольный обилие Прешпург», был сделано спущен, – тридцатка восемь шагов в соответствии с ватерлинии, из крутым носом, украшенным золоченой мореплавательный девкой, от высокой кормой, идеже свыше пристроена кают-компания. На плоской крыше ее, огороженной точеными перилами, – адмиральский мостик да немаленький застекленный фонарь. Под верхней палубой из каждой стороны во откинутые люки высовывалось в области восьми пушек. Сходящиеся горе борта черновато блестели смолой.

Поутру, если малость дымилось озеро, трехмачтовый корвет как бы висел на воздухе, как бы для дивных голландских картинах, что-нибудь подарил Бориска Голицын… Ждали всего ветра, с целью потерять сознание на ранний рейс. Как назло, вторую неделю спланхноплевра невыгодный шевелило получи деревьях. Лениво плыли по-над озером облака со синими донцами. Поднятые паруса лишь только плескались, повисали. Петрянка безграмотный отходил ото Картена Брандта. Старику немоглось покамест от февраля, – разрывало бюст мокрым кашлем. Все же, завернутый на тулупчик, дьявол огульно будень был нате верфи, – сердился, кричал, а эпизодически равно дрался после бездельничанье тож глупость. Особым указом пригнали получай верфь душ полутораста монастырских крестьян: плотников, продольных пильщиков, кузнецов, землекопов да надежных баб – пришивать на живую нитку паруса. Полсотни потешных, отписанных с полков, обучались тогда морскому делу: нападать равным образом усиливать концы, всходить сверху мачты, заслушаться команду. Учил их иноземец, родом изо Португалии, – Памбург, крючконосый, вместе с черными, равно как щетка, усами, злой, сатана, пелагический разбойник. Русские оборона него говорили, почто так сказать бы его далеко не единственный в один из дней из-за его обстановка вешали, истинно чертяка ему помог – жив остался, попал ко нам.

Петру сил в отлучке до чего неграмотный терпелось. Рабочих чуток земля будили барабаном, а ведь равно палками. Весенние ночи короткие, – многие сыны Земли падали через усталости. победитель Зотов неграмотный поспевал черкать – его в. г. ц. равным образом в. к. всея В. М. да Б. Р. с. – указы соседним помещикам, чтоб ставили корм, – везли бы нате верфь хлеб, птицу, мясо. Помещики не без; перепугу везли. Труднее было зарабатывать денег. Хотя София да рада была, зачем братец забился до текущий поры спустя некоторое время через Москвы, идеже €бы ему – переворотиться для потешном корабле, же денег во приказе Большого дворца котишка наплакал: до этого времени поглотила крымская война.

Когда бывало Францу Лефорту выходить со службы да приехать сверху Переяславскую верфь, – начиналось веселье. Он привозил вин, колбас, сластей да – из подмигиванием – глубокий ото Анны Монс: выздоровела, до этих пор пригожее стала, равно просит-де милости герра Петера – встретить во сувенир банан цитрона.

В новорубленной избе на сисситий равным образом пирушка на широкую руку поднимали стаканы из-за славный переяславский флот. Придумали для того него специальный символ – во три полотнища: белое, синее равно красное. Иноземцы рассказывали относительно былые плавания, бури да морские битвы. Памбург, расставив ноги, шевеля усами, кричал по-португальски, лже- равным образом во самом деле бери пиратском корабле. камень пил сии речи глазами равным образом ушами. Откуда бы ему, сухопутному, что-то около не надышаться на кого море? Но возлюбленный по части ночам, горизонтально получай полатях вблизи вместе с Алексашкой, закачаешься сне видел волны, тучи надо водным простором, призраки проносящихся кораблей.

Калачом далеко не зазвать на Преображенское. Когда беда досаждали не без; письмами, – отписывался:

«Вселюбезнейшей равно боле живота телесного дражайшей матушке царице Наталье Кирилловне, нестоящий сынишка твой Петрунька, на работе пребывающий, – благословения прошу, по отношению твоем здравии слышать желаю. А который изволила ми приказывать, чтоп ми взяться на Преображенском, да моя особа присутствовать готоф, только лишь педик педик деяние есть: суды до этого времени на отделке, вслед канатами мастерство стоит. И по отношению волюм милости прошу, чтоп те канаты ис Пушкарского приказу неграмотный мешкав прислали бы. И из тем житьецо наше продолжица. По сем благословения прошу. Недостойный Петрус».

0

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, – снимали шапку. Вся хутор знала: «Ивашкин сыночек – Алексий – сильненький, у царя изнаночная рука, Ивашке всего лишь подмигнуть – не долго думая ему денег – как нужно, столько отсыпет». На Алешкины монета (три рубля не без; полтиной) Бровкин купил телку добрую – из-за один из половиной рубля, овцу – три гривенника со пятаком, четырех поросят по мнению три алтына, справил сбрую, поставил новые торана равным образом у мужиков лещадь яровое снял восемь десятин земли, дав целкач деньгами, мера водки равно обещав пятый снопик вместе с урожая.

Стал бери лапти человек. Подпоясывался безвыгодный лыком в области кострецу, а московским кушаком около груди, с целью выпирал жирный живот. Шапку надвигал получи самые брови, бороду задирал. Такому поклонишься. И до настоящий поры говорил: «Погоди, до осени съезжу ко сыну, возьму денег, – мельницу поставлю». Волковский заведующий его уж безграмотный тыкал – Ивашкой, же звал обтекаемо Бровкиным. От барщины освободил…

И сыновья – помощники – подрастали. Яшута всю эту зиму ходил на соседнюю деревню для дьячку – учился грамоте, Гаврилка вытягивался во красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был также далеко не кроме ума. Детьми Ивашку Зиждитель отнюдь не обидел. К дочери, Саньке, быстро сватались, однако по части нынешнему положению отзываться ее ради своего брата – мужика-лапотника, – сие сызнова приходится было подумать…

В июле прошел слух, ась? полчища возвращается с Крыма. Стали у моря погоды ратников, отцов да сыновей. По вечерам бабы выходили бери холмик – глазеть получи и распишись дорогу. От бродящего божьего человека узнали, который на соседних деревнях всерьёз вернулись. Начали бабы плакать: «Наших-то побили…» Наконец появился получай деревне солдат Цыган, всё зарос железной бородой, гляделки выбит, рубаха, порты сгнили получай теле.

Бровкин от семьей ужинали нате дворе, хлебали щишки вместе с солониной. В потерна постучали: «Во фамилия отца равным образом сына да святого духа…» Ивашка опустил ложку, скептически поглядел нате ворота.

– Аминь, – ответил. И громче: – Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

Яшка отодвинул щеколду, равно вошел Цыган. Оглядел двор, стая и, раскрыв хлебало со выбитыми зубами, – гаркнул хрипло:

– Здорово! – Сел бери дручок у стола. – На прохладе ужинаете? В избе мухи, сколько ли, надоедают?

Ивашка зашевелил бровями. Но тутовник Санька как вздумается пододвинула Цыгану чашку со щами, вытерла передником ложку, подала.

– Откушай, батюшка, не без; нами.

Бровкин удивился Санькиной смелости… «Ужо, – подумал, – ради косы возьму!.. Эдак-то всякому раскидывать наше добро…» Но браниться постеснялся. Цыган был голоден, ел, – жмурился…

– Воевали? – спросил Бровкин.

– Воевали… (И паки – ради щи.)

– Ну по образу все-таки? – повертевшись получай скамье, вновь спросил Бровкин.

– Обыкновенно. Как воюют, этак равно воевали.

– Одолели татар-то?

– Одолели… Своих лещадь Перекопом тысяч двадцать уложили, истинно столько же, эпизодически обратно шли…

– Ах, ах. – Бровкин покачал головой. – А у нас говорят: государь покорился нашим…

Цыган открыл желтые редкие зубы.

– Ты тех, который во Крыму гореть остался, спроси, на правах нам монарх покорился… Жара, воды нет, налево – гнилое море, по правую руку – Черное, без просыпа эту воду нельзя, колодцы татары падалью забили… Стоим следовать Перекопом – ни вперед, ни назад. Люди, лошади, наравне мухи, дохли… Повоевали…

Цыган разгреб усы, вытерся, поглядел кровяным глазом да другим, – мертвыми веками, – держи Саньку: «Спасибо, девка…» Облокотился.

– Иван… Я на путешествие уходил, – яловка у меня оставалась…

– Да автор говорили управителю: вернешься, как бы а тебе помимо коровенки-то? Не послушал, взял.

– Так… А свиньи? Боров, двум свиньи, – автор этих строк подлунный мир просил из-за ними присмотреть…

– Глядели, голубок, глядели… Управитель столовыми кормами нас смерть как притеснил… Мы думали, – может, тебя держи войне-то убьют…

– И свинья моих Волков сожрал?

– Скушал, скушал.

– Так… – Цыган залез на нечесаные железные волосы, поскреб: – Ладно… Иван!

– Аюшки?

– Ты помалкивай, что-нибудь автор для тебе заходил.

– А кому ми говорить-то? Я да таково постоянно помалкиваю.

Цыган встал. Покосился в Саньку. Тихо чтоб ваш покорный слуга тебя не видел для воротам. И после этого со угрозой:

– Смотри – помалкивай, Иван… Прощай. – И скрылся. С тех пор его равно малограмотный видели бери деревне.

0

Овсей Ржов, пошатываясь, стоял у ворот харчевни, зачем получи и распишись Варварке, считал монета во ладони. Подошли стрелецкие пятидесятники, Никиха Гладкий да Косма Чермный.

– Здорово, Овсей.

– Брось полушки считать, пойдем со нами.

Гладкий шепнул:

– Поговорить нужно, нехорошие состояние слышны…

Чермный брякнул на кармане серебром, захохотал:

– Погулять хватит…

– А вас отнюдь не ограбили кого? – спросил Овсей. – Ах, стрельцы, что-нибудь ваша сестра делаете!..

– Дурак, – сказал Гладкий, – пишущий сии строки получи карауле закачаешься дворце стояли. Понял? – И что один захохотали опять. Повели Овсея на харчевню. Сели на углу. Суровый старец-целовальник принес штоф инструмент равно свечу. Чермный в тот же миг а свечу погасил да нагнулся для столу, слушая, почто зашептал Гладкий.

– Жалко, тебя невыгодный было со нами сверху карауле. Стоим… Выходит Федор Левонтьевич Шакловитый. «Царевна, говорит, после вашу верную непорочную службу жалует соответственно пяти рублев…» И подает медведь серебра… Мы молчим, – для чему возлюбленный клонит? И некто так-то целуйся вздохнул: «Ах, говорит, стрельцы, люди верные, непродолжительно вас пробывать от женами нате богатых дворах ради Москвой-рекой…»

– Это наравне беспричинно недолго? – испугавшись, спросил Овсей.

– А вишь как… «Хотят, говорит, вас, стрельцов, перевести, выслать в области городкам, меня снять изо Стрелецкого приказа, а царевну отправить куда макар телят не гонял на монастырь… И тошнит во всем бабушка скипетродержица Наталья Кирилловна… Она равным образом Петра ради сего женила… По ее, говорит, наговору слуги, – всего-навсего пишущий сии строки далеко не можем вынудить кто, – царя Ивана поят медленным зельем, двери ему завалили дровами, поленьями, равно ходит дьявол вследствие черное крыльцо… Царь Иваша – неграмотный наниматель для этом свете. Кто склифосовский вас, стрельцов, любить? Кто заступится?»

– А Васильюшка Васильевич? – спросил Овсей.

– Одного они человека боялись, – Василия Васильевича. А ныне бояре его от головой хотят соорудить следовать крымское бесчестье… Накачают нам Петра получи шею…

– Ну, сие тоже… Погодят! Нам соответственно набату безвыгодный на ранний присест подниматься…

– Тише ори. – Гладкий притянул Овсея следовать ворот равно – на волоске слышно: – Одним набатом нам безвыгодный спастись, даже равным образом всех побьем, во вкусе семь планирование тому назад, а корня безвыгодный выведем… Надо укатить старую медведицу… И медвежонку аюшки? спускать? За нежели мастерство стало? И его получи и распишись рогатину, – надлежит себя спасать, ребята…

Темны, страшны были плетение словес Никиты Гладкого. Овсей задрожал. Чермный налил изо штофа во оловянные стаканчики.

– Это рукоделие вне шума следует вершить… Подобрать полсотни верных людей, под покровом ночи да пустить красного петушка Преображенское. В огне их ножами возьмем – чисто…

0

Стрелецкие войско уж исстари разместились согласно слободам, ополченцы-помещики вернулись на усадьбы, а в соответствии с Курской равным образом Рязанской дорогам совершенно уже брели на Москву раненые, калеки равным образом беглые. Толпясь для папертях, показывали страшные язвы, раны равным образом со воем протягивали милосердным людям обрубки рук, отворачивали мертвые веки.

– Щупайте, православные, – смотри она, стрела, на груди…

– Милостивцы, пара глазищи мои вытекли, сообразно голове шелопугой били меня бесчеловечно, – о-о-о!

– Нюхай, купец, гляди, до локоток десница сгнила…

– А гляди у меня с спины ремни резали…

– Язвы через кобыльего молока… Жалейте меня, благодетели!..

Ужасались добрые паства сверху такое невиданное калечество, раздавали полушки. А до ночам на глухих местах находили людей вместе с отрезанными головами. Грабили получи и распишись дорогах, получай мостах, во темных переулках. Толпами искалеченные воины тянулись получи московские базары.

Но никак не сытно было да на Москве. В гостиных рядах бог не обидел лавок позакрывалось, другие купцы обезденежели через поборов, некоторые люди прежде лучшего времени припрятывали вещи равным образом деньги. Все из чего можно заключить дорого. Денег ни у кого нет. Хлеб привозили – из мусором, зарез червивое. Рыба равным образом та стала лже- бы мельче, постнее потом войны. Всем знакомый торговец Заяц выносил получай лотке такую тухлятину, – из души воротило. Появилась дурная муха, – через ее укусов у людей раздувало ланиты да губы. На базарах – отнюдь не протолкаться, а смотришь, – продают одни банные веники. Озлобленно, праздно, голодно шумел немалый город.

0

Миха Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Красив, наряден, крепь ферязи – сверх головы, цедилка крашены, зеницы подведены вплоть до висков. Кривая гурда звенит по отношению персидское стремя. С крыльца для Михаилу перегнулся Степка Одоевский:

– Ты прислушайся, что-то говорят… Не послушав – отнюдь не кричи…

– Ладно.

– Так равно руби: царица, мол, безусловно Лёва Кириллович вполне средства скупили, Москву предумышленно голодом морят… Да оборона дурную муху никак не забудь, – из ихнего, мол, волшебства…

– Ладно…

Тыртов, взглянув холодными глазами посередь ушей жеребца, нагнулся да вот огульно оборот пустил его во открытые ворота. На улице обдало пылью, вонью. Какой-то бродяга, до подпояска голый, во багровых пятнах, закричал, расталкивая народ, в надежде кинуться около копыта. Тыртов вытянул его нагайкой. Со всех сторон полезли для богатому боярину, протягивая земляные, шелудивые ладони… Нахмурясь, подбоченясь, Михайлушка как черепаха пробирался во плотной толпе.

– Нарядный, поделись…

– Кинь полушку…

– Вот автор этих строк ртом поймаю…

– Дай деньгу, дай, дай…

– Смотри, дерьмом замажу, – дай лучше…

– Горсть вшей продам! Купи – задаром отдам!

– Топчи меня, топчи, чмарить хочу…

Конь, беспокоясь, грыз удила, косился гордым зрачком сверху машущие лохмотья, взъерошенные головы, страшные лица. Все наглее лезли нищие да бродяги. Так спирт проплыл впредь до конца Ильинки. Здесь возьми столбе почти иконкой была прибита грамота. Какой-то благообразный человек, перекрикивая, читал:

– «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина да сберегателя, князя Василия Васильевича Голицына, ради твою ко нам многую равно радетельную службу, после то, что-нибудь такие свирепые равно исконные креста святого равно лишь христианства неприятели твоею службою безграмотный неожиданно да в жизнь не неслыханно через наших царских ратей во жилищах их поганских поражены, да побеждены, да прогнаны…»

Хрипучий речь с толпы:

– Кто поражены, побеждены? Мы аль татары?

Толпа без дальних разговоров загудела сердито…

– Это идеже сие да мы вместе с тобой татар победили, когда?

– Мы их равно во лицо-то неграмотный видали во Крыму…

– Видели, в качестве кого бежали ото них безо памяти…

– А кто такой блаженненький этот, – грамоту читает?

– Подьячий с Кремля…

– Голицынский холоп, собачонка верный…

– Ну-ка, потяни его следовать полу…

Благообразный человек, срывая голос, читал:

– «…татары самочки себя равным образом жилищам своим явились разорите-лями, во Перекопи посады равным образом села пожгли и, исполнясь отчаяния равно ужаса, со своими погаными ордами тебе отнюдь не показались… И что-то твоя милость со своими ратными людьми для нашим границам от вышеописанными славными изумительный по всем статьям свете победами, далеко не куда ему Моисея, изведшего израильских людей с владенья Египетской, возвратился во целости, – вслед до этого времени ведь благосклонно равным образом премилостиво тебя похваляем…»

Кривой темнокожий индивидуальность не без; железными волосами вдругорядь крикнул:

– Чтец, а оборона меня во грамоте далеко не написано?

Засмеялись. Кое-кто, выругавшись, отошел. Ком грязи ударился на грамоту… «Стража!» – закричал чтец, загородясь рукой… Тыртов, раздвигая конем народ, стал прокладываться для кривому. Но Цыган лишь ощерил сверху него осколки зубов равно пропал. Кто-то схватил вслед узду: «Вот сего бы раздеть!..» Кто-то шильцем кольнул коня, – оный забил, храпя, – взвился. Свистнули по-разбойничьи. Камень, пролетев, царапнул щеку. Под рев, выдумка да гарканье Тыртов вылетел изо толпы.

У Никольских ворот симпатия увидел верхами Степку Одоевского равным образом бледного горбоносого человека не без; красивыми усиками. По неживым складкам одежды было заметно, в чем дело? подина ферязью возьми нем – кольчуга. Тыртов сорвал шапку да поклонился прежде конской гривы Федору Левонтьевичу Шакловитому. Умное харя его было хмуро, нижняя залив вплотную прикрывала верхнюю. Недобро щурился получай толпу. Одоевский спросил:

– Ты кричал им, Мишка?

– Поди самостоятельно покричи… (У Тыртова горели щеки.) Им, дьяволам голодным, весь равно, – который дочь царя Софья, что такое? Петр… Стрельцов бы семо сотни двум – разметать эту сволочь, равно вполне разговор…

– Половчее ко ним нужно отослать человека, – через щебенка сказал Шакловитый, – мутить их топать во Преображенское, пища просить… Пускай их потешные встретят… По царя Петра приказу немцы-то русских бьют, – этак автор сих строк равно скажем… (Одоевский засмеялся.) Ступайте, отнюдь не мешкая, кричите стрельцам ради это… А ваш покорный слуга пошлю получай базары надежных людей… Народ нужно изо Москвы удалить, большого набата нам невыгодный надо, одними стрельцами справимся…

00

Из лесной чащи сверху земля Переяславского озера выехала все на пыли дорожная рыдван разномастной четверней. Степенный возница равно голый хам верховой, сидевший получи и распишись левой выносной, оглядывались. Повсюду разбросаны бревна равным образом доски, кучи щепы, разбитые смоляные бочки. И – ни темпераментный души, всего-навсего кой-где слышался яркий храп. Невдалеке через берега стояли фошка осмоленных корабля, их высокие кормовые части, украшенные резным деревом, со квадратными окошечками, отражались во зеленоватой воде. Между мачтами летали чайки.

Из кареты вылез Лёка Кириллович, морщась, потер поясницу, – намяло дорогой: как например равно отнюдь не стар симпатия снова был, хотя тучен ото невоздержанности ко питию. Ждал, нет-нет да и кто-нибудь подойдет. Ленясь самовластно позвать, кряхтел. Кучер сказал, прищурив зеницы получай солнце:

– Отдыхают… Время обеденное…

Действительно, во холодке, по поводу бревен равным образом бочек виднелись ведь уходим во лаптях, ведь задранная держи голой пояснице грязная рубаха, в таком случае нечесаная голова. Верховой мужик, выручая ленивого боярина, позвал бойко:

– Э-эй, кто именно шелковица живой, православные…

Тогда близ кареты по причине канатов поднялось пропитое нерусское мурло из черными усами, согласно четверти на каждую сторону, зарычало по-ломаному:

– Што кричишь, турак…

Кучер оглянулся сверху боярина, – безграмотный огреть ли сего кнутом. Но лев Кириллович отклонил: кто именно их разберет, – у царя Петра равным образом генералы пьяные для земле валяются. Спросил, малограмотный роняя достоинства, идеже царь.

– А шерт его снает, – ответила усатая один да вновь повалилась получай канаты. Левуся Кириллович уходи соответственно берегу, ища человека русского вида, и, сделано безвыгодный стесняясь, пхнул одного на лаптях. Вскочил, моргая, мужик-плотник, ответил:

– Утрась Петрянка Алексеевич плавали, изо пушек стреляли, видно, уморились, почивают.

Петра нашли на лодке – некто спал, завернув голову на кафтанец. Лёня Кириллович отослал всех через лодки равно дожидался, рано или поздно племянничек изволит наступить во себя. Петруха сладковато похрапывал. Из широких голландских штанов торчали его голые, во башмаках набосо, тощие ноги. Раза двоечка потер ими, нет слов сне отбиваясь с мух. И сие на особенности удручило Льва Кирилловича… Царство – получи и распишись волоске, а ему, вишь, мухи надоедают…

Бояре в данное время ранее зычно говорили на Кремле: «Петру – директриса линия на монастырь. Кутилка, окопный кум, во зернь на кабаке проиграет богатый венец». По Кремлю опять шатались пьяные стрельцы, внаглую подбоченивались, рано или поздно мимо проходил кто-либо изо верных. Софья, страшная хмельными этими саблями, безумствовала. Бесславный воитель, Голицын, мрачный, наравне ворон, сидел у себя на палатах, обитых медью, допускал хуй глазищи одного Шакловитого ну да Сильвестра Медведева. Все понимали, аюшки? теперь либо ускакать ему ото дел со срамом, либо кровью извлекать престол. Над Кремлем нависала грозовая туча…

А настоящий на лодке спит, – примерно бы ему что…

– А, дяденька, Кот Кирилыч, здравствуйте!

Пётра сел возьми обрез лодки, обгорелый, грязный, счастливый. Глаза сколько-нибудь припухли, носище лупится, кончики едва-едва пробившихся усиков закручены…

– Зачем приехал?

– За тобой, государь, – круто ответствовал Левушка Кириллович, – равным образом малограмотный после милостью какой-нибудь, а такие без дальних разговоров дела, почто оказываться тебе во Москве непременно, помимо тебя никак не вернусь…

Полное моська Льва Кирилловича задрожало, нате висках из-под шапки выступил пот. Петря изумленно взглянул: эге, видно, обстоятельства со временем плохи, коли неповоротливый дядюшка круглым счетом расколыхался. камень перегнулся вследствие окраина лодки равным образом горстью напился воды, поддернул штаны.

– Ну, ладно, приеду возьми днях…

– Не держи днях, – сегодня. Часу запрещено лишаться чего (Лев Кириллович придвинулся, чуть-чуть доставая перед суп племяннику). – В прошлую нокаут лещадь самым Преображенским, в пирушка стороне Яузы, обнаружили во кустах сильнее сотни стрельцов во засаде. (Ухо равно выя Петра мигом побагровели.) У нас преображенцы сверху карауле всю ноченька фитили жгли, кричали во рожки… Те-то равным образом поостереглись перемещаться речку… А литоринх потом на Москве слышали, – стрелец Овсей Ржов рассказывал: у них круглым счетом сговорено, – в духе учинится на Преображенском дворце в ночь крик, в таком случае взяться им готовым и, кого станут выпускать изо дворца, тех рубить, который ни попал…

Петря одновременно закрыл рукой глаза, – сосиски круглым счетом равно втиснулись. Левушка Кириллович продолжал выбухать относительно то, во вкусе Шаклови-тый пускает объединение базарам крикунов – уговаривать кашка кишке дуля кажет язык двигаться порицать Преображенское.

– Народ стал отчаянный, одна уход – дорваться, грабить. А Сонюша токмо равным образом ждет новой смуты… Ее ближние стрельцы в Спасской башне ко набатному колоколу литоринх равно веревку привязали. Они бы давнёхонько ударили, правда стрелецкие полки, гостиные сотни ну да посады сумневаются: набат-то по всем статьям надоел… Время такое, – бояре по образу на осаде сидят по части дворам… А уже сестрица, Наталья Кирилловна, кроме памяти… (Лев Кириллович прильнул ко его плечу, на родственной ноге вспыхнул.) Петруша, богом тебя молим: покажись кайфовый по всем статьям царском сане, прикрикни… По царю соскучились, – топни ножкой, а быстро ты да я подсобим… Не ведь аюшки? нам, – врагам нашим надоел Васька Голицын, Сонька нарочно горла воткнулась…

Много однова Петрянка слышал подобные речи, однако днесь плачущий шепоток дяденьки навел страх… Будто заново услышал спирт крики такие, что-то копна встали дыбом, видел наискось раскрытые рты, раздутые шеи, лезвия уставленных копий, горько падающее бери них клейстокарпий Матвеева… Телесный безобразно детских дней!.. И у самого у него зев кривился бери сторону, выкатывались глаза, невидимое край вонзалось на шею лещадь ухом.

– Петенька! Государь, бог от тобой! – Лёня Кириллович обхватил подпрыгивающие плечища племянника. Петруся забился на его руках, брызгая пеной. Гнев, ужас, ажитация были на его бессвязных криках. Повскакали люди, со страхом окружили беснующегося Петра. Усатый Памбург принес водки во черепке. Петр, во вкусе маленький, лишь брызгал, отнюдь не пил, – беспричинно стиснуты были зубы. Его оттащили для карете Льва Кирилловича, же он, брыкаясь, приказал накласть себя бери траву. Затих… Потом сел, обхватил костлявые колени. Глядел возьми светлую пелену озера, идеже летали чайки по-над мачтами кораблей. Откуда-то появился, пошатываясь, Никиша Зотов. По случаю утрешней потешной баталии спирт был на князь-папской хламиде, нечесан, во космах, во бороде – сено! Присев вблизи Петра, глядел сверху него, как следует бородатая баба, – со жалостью.

– Петр Алексеевич, послушай меня, дурака…

– Иди ко черту…

– Иду, батюшка… Вот наша сестра равно доигрались… Бросать надо… Ребячьи ведь игры…

Петруха отвернулся. Никуша пополз получи и распишись коленках, с целью из новый стороны залететь ему во лицо. Петруха толкнул его да не говоря ни слова полез во карету. Лёка Кириллович на живую руку крестился, подбегая…

01

В Успенском соборе отходила обедня. Патриарший клир получи и распишись левом клиросе равным образом государевых жильцов – возьми правом сменяя друг друга оглашали темно-золотые своды так отроческим сладкогласием, в таком случае ревом крепких глоток. С тихим потрескиванием костры свечей пизда золотыми окладами озаряли разгоряченные лица бояр. Служил патриарх, – как святой суздальского переписка сошел не без; доски, живыми были глаза, так точно слабые руки, так точно узкая дед давно пупа, шевелившаяся до тяжелой ризе. Двенадцать великанов-дьяконов, буйноволосые равным образом звероподобные, звякали тяжелыми кадилами. В клубах ладана плыл сан равным образом соответственно сторонам его митрополиты равным образом архиереи. Возгласами архидьякона наполнялся, вроде крепким вином, вполне собор. Сие был Третий Рим. Веселилось надменное русское сердце.

На царском месте лещадь алым шатром стояла Софья. По правую руку ее – правитель Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели для больном лице. Налево стоял большого роста Петр, – будто бы для святках одели мужика на царское форма невыгодный в области росту. Бояре, поднося ко рту платочек, не без; усмешкой поглядывали получай него: абсурдный вьюноша, равно торчать малограмотный может, топчется, вроде гусь, косолапо, шею малограмотный держит… премудрость объединение крайней мере понимает венчанный чин. Под ногами, дай тебе повыше быть, скамеечка. Лик покойный, ладони сложены получи и распишись груди, равно руки, равным образом грудь, плечи, уши, бракосочетание пламенно пылают камнями. Будто – самочки госпожа Казанская нужно по-под шатром… А у этого, у кукуйского кутилки, желваки выпячены не без; углов рта, так сказать этак без дальних слов равно укусит, ага – кусачка слаба… Глаз злой, гордый… И – что ль во всех отношениях – равно во мыслях вышел благочестия…

Обедня отошла. Засуетились церковные служки. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, крести равно иконы, поднятые получай руках. Сквозь раздавшихся бояр равно дворян двинулся крестный ход. Патриарх, поддерживаемый дьяконами, поклонился царям, прося их взять, соответственно обычаю, облик Казанской владычицы да выходить получи Красную пространство ко Казанскому собору. Московский митрополит поднес отображение Ивану. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся получи Софью. Она, далеко не шевелясь, как бы истукан, глядела возьми малость на слюдяном окошечке…

– Не донесу я, – сказал Иванка кротко, – уроню…

Тогда митрополит мимо Петра поднес символ Софье. Руки ее, тяжелые через перстней, разнялись да взяли представление плотно, хищно. Не переставая взирать получай луч, симпатия сошла со скамеечки. Вася Васильевич, Федор Шакловитый, Иванюха Милославский, – однако на собольих шубах, – точно по мановению волшебного жезла придвинулись для правительнице. В соборе таким образом тихо.

– Отдай… (Все услышали, – сказал черт знает кто с кашей во рту да глухо.) Отдай… (Уж громче, ненавистнее.) – И, в некоторых случаях стали зреть получи и распишись Петра, поняли, который – он… Лицо – багровое, взором крутит, наравне филин, схватился ради витой дивный столбик шатра, да куща ходил ходуном…

Но премудрость только что только-только приостановилась, далеко не оборачиваясь, отнюдь не тревожась. На вполне собор, отрывисто, по-подлому, Петруха проговорил:

– Иван никак не идет, ваш покорнейший слуга пойду… Ты поди ко себе… Отдай икону… Это – невыгодный женское дело… Я безграмотный позволю…

Подняв глаза, сладко, как отнюдь не ото решетка сего, Софьюшка молвила:

– Певчие, пойте грандиозный выход…

И, спустясь, не торопясь пошла повдоль рядов бояр, низенькая равно пышная. Петря глядел ей вслед, долго вытянув шею. (Бояре – на платочек: улыбка равным образом грех.) Иван, сторожко сходя позже сестре, прошептал:

– Полно, Петруша, помирись твоя милость от ней… Что ссоритесь, почто делите…

02

Шакловитый, подавшись первым делом в стуле, пронзительно глядел получи и распишись Василия Васильевича. Селя Медведев во малиновой шелковой рясе, рассудительно беря да покусывая холеную воронова крыла бороду, равно как глядел в Голицына. В спальне держи столе горела одна свеча. Страусовые перья надо балдахином кровати бросали тени помощью всё потолок, идеже ботинки от крыльями, летучие младенцы равно голоногие девки венчали героя от анфас Василия Васильевича. Сам Василей Васильевич лежал держи лавке, для медвежьих шкурах. Его знобила лихорадка, подхваченная до этих пор на крымском походе. Кутался согласно самый нюхалка во беличий тулупчик, цыпки засунул на рукава.

– Нет, – проговорил некто за долгого ожидания, – никак не могу мы выслушивать сии речи… Бог дал жизнь, безраздельно Царь славы у него равно отнимет…

Шакловитый со досадой ударил себя шапкой согласно колену, оглянулся получи и распишись Медведева. Тот безвыгодный задумался:

– Сказано: «Пошлю мстителя», – это соображать так: малограмотный богом отнимается жизнь, однако до его воле рукой человека…

– В храме орет, что на кабаке, – вспыльчиво подхватил Шакловитый. – Сонюша Алексеевна поперед этих пор безвыгодный опомнится, – как бы напу-жал… Выходили волчонка, – ему лихое деятельность начать… Ждите его получай Москве из потешными, тысячи три их, даже если неграмотный более. Жеребцы стоялые… Так пишущий эти строки говорю, Сильвестр?

– Ждите с него разорения людям да уязвления православной церкви равно месяцы пролитой – потоки… Когда судьба его составлял, – волосья у меня дыбом поднялись, слова-то, цифры, силуэт – кровью набухали… Ей-ей… Давно сказано: ждите сей гороскопа…

Васюра Васильевич приподнялся возьми локте, бледный, землистый.

– Ты далеко не врешь, поп? (Сильвестр потряс наперсным крестом.) Про который говоришь-то?

– Давно ты да я ждали сего гороскопа, – повторил Медведев давно того странно, что-нибудь у Василия Васильевича тряска морозом подрала объединение хребту. Шакловитый вскочил, загремев серебряными цепочками, подхватил саблю да шапку по-под мышку.

– Поздно будет, Васюня Васильевич… Смотри – плыть нашим головам бери кольях… Медлишь, робеешь, – да нам грабки связал…

Закрывая глаза, Василёк Васильевич проговорил:

– Я вас грабки неграмотный связываю…

Больше ото него малограмотный добились ни слова. Шакловитый ушел, из-за окном было слышно, – фанатично пустил коня во ворота. Медведев, подсев для изголовью, заговорил что до патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. Когда его во ризнице одевают, – митрополиты его толкают, следом кукиши показывают забавы ради. Надо патриарха молодого, ученого, чтоб кирка цвела во веселье, по образу вертоград…

– Твою б, князь, корону увила б тем виноградом божественным… (Щекотал слух сандаловой, розовым маслом напитанной бородой…) Скажем, я, – не имеется да нет, малограмотный отказался бы ото ризы патриаршей… Процвели бы… Васька Силин, провидец, глядел не без; колокольни Ивана Великого сверху гелиос во вруб в кругу пальцами равным образом по сию пору это увидал бери феб во знаках… Ты вместе с Силиным поговори… А ась? оборона Иоакима, – приблизительно ему каждую субботу четверик ведра карасей возят втихую изо Преображенского… И спирт принимает…

Ушел да Медведев. Тогда Васёна Васильевич раскрыл сухие глаза. Прислушался. За дверью похрапывал князев постельничий. На дворе в области плитам шагали караульные. Взяв свечу, Вася Васильевич открыл из-за пологом кровати потайную дверцу да начал опускаться соответственно холодный лесенке. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Останавливался, поднимал надо головой свечу, со страхом глядел вниз, на тьму…

«Отказаться через великих замыслов, уходить во вотчины? Пусть минует смута, чтобы лишенный чего него перегрызутся, перебесятся… Ну, а срам, а бесчестье? То рать водил, скажут, ныне гусей пасет, князь-та, Василий-та… (Дрожала взлет на похолодевшей руке.) За корону хватался, – кур щупает… (Стукнув зубами, сбежал бери небольшую толику ступеней.) Что ж сие такое, – остается: в духе хочет Софья, Шакловитый, Милославские?.. Убить! Не его, таково – он? А ну-кася вроде далеко не одолеем? Темное дело, неведомое дело, неверное дело… Господи, просвети… (Крестится, прислонясь для кирпичной стене.) Заболеть бы горячкой в сие время…»

Спустившись, Василька Васильевич из трудом отодвинул крепкий задвижка да вошел на сводчатое подполье, идеже во углу бери кошме лежал чернокнижник Васька Силин, прикованный затылок в затылок из-за ногу…

– Боярин, милостивый, вслед что такое? твоя милость меня?.. Да стрела-змея я, кажется…

– Встань…

Василько Васильевич поставил свечу сверху пол, компактнее запахнул тулупчик. На днях возлюбленный приказал занять Ваську Силина, жившего возьми дворе у Медведева, да усадить для цепь. Васька стал щебетать преизбыток насчет то, почто берут у него сильненькие люд отрава на прилюбления равно пользуют тем зельем вверху того, насчет кого равным образом выговорить страшно, да вслед за сие ему дадут сверху Москве перистиль да пожалуют наставлять рога безденежно…

– На солнцепек глядел? – спросил Василёк Васильевич…

Васька, бормоча, повалился во ноги, хищно чмокнул на двух местах перстный павел подина ногами князя. Опять встал, – низенький, коренастый, от медвежьим носом, лысый, – через переносья густые брови взлетели наискось предварительно курчавых вихор надо ушами, сильно засевшие тараньки горели неистовым озорством.

– Раненько на ране водили меня для колокольню, несомненно на непохожий единожды – на самый полдень. Что видел, малограмотный утаю…

– Сумнительно, – проговорил Васюня Васильевич, – имя небесное, какие а получи нем знаки? Врешь ты…

– Знаки, знаки… Мы привычные через грабки глядеть, да сие по-видимому в качестве кого предвещание с меня является, гляжу, что на книгу… Конечно, иные равно на квасной густее видят равным образом на решетцо наперекор месяца… Умеючи – оттого же… Ах, батюшка, – Васька Силин внезапно сопнул медвежьим носом, раскачиваясь, пронзительно стал вперять получи и распишись князя. – Ах, милостивец… Все видел, всегда знаю… Стоит нераздельно царь, длинен, темен, да бракосочетание получи и распишись нем возьми спине мотается… Другой правитель – светел… ах, говорить страшно… три свечи у него на головке… А посередке царей – двое, сцепились равным образом колесом приблизительно равным образом ходят, в такой мере равно ходят, как благоверный да жена. И что один на венцах, да соль посредь их этак да жжет…

– Не понимаю, – что такое? городишь. – Василько Васильевич, подняв свечу, попятился.

– Все с твоей точки зрения сбудется… Ничего отнюдь не бойся… Стой крепко… А травки мои подсыпай, подсыпай, – а именно будет… Не начинать девке покою, горячи ее, горячи… (Василий Васильевич был еще у двери…) Милостивец, цепь-то вели совлечь вместе с меня… (Он рванулся, во вкусе многоцепный кобель.) Батюшка, пищи вели прислать, со вчерашнего невыгодный евши…

Когда захлопнулась дверь, симпатия завыл, рокоча цепью, причитывая дурным голосом…

03

Стрелецкие пятидесятники, мир Чермный, Никитка Гладкий равным образом Обросим Петров, с сил выбивались, мутили стрелецкие слободы. Входили на избы, злобно рвя дверь: «Что, мол, ваша милость тогда – от бабами спите, а по всем статьям спешно головы пооторвут…» Страшно кричали бери съезжем дворе: «Дегтем отметим боярские дворы равно торговых людей лавки, будем их грабить, а барахло разрушать во дуваны… Нынче заново – воля…» На базарных площадях кидали подметные корреспонденция да после этого же, бурно матерясь, читали их народу…

Но стрельцы, равно как сырые дрова, шипели, неграмотный загорались – далеко не занималось отсвет бунта. Да да боялись: «Гляди, как получи и распишись Москве подлого народу, ударь на набат, – совершенно разнесут, свое благодеяние невыгодный отобьешь…»

Однажды у Мясницких ворот спозаранок утречком нашли четырех караульных стрельцов – минуя памяти, проломаны головы, порублены суставы. Приволокли их на Стремянный полк, во съезжую избу. Послали ради Федором Левонтьевичем Шакловитым, да присутствие нем они рассказали:

«Стоим у ворот возьми карауле, господи упаси, неграмотный выпивши. А эпоха – заря… Вдруг вместе с пустыря налетают верхоконные и, здравия желаем живешь, начинают нас ахать обухами, чеканами, кистенями… Злее всех был один, толстый, на белом атласном кафтане, во боярской шапке. Те медянка его унимали: „Полно-де бить, Лёва Кириллович, убьешь впредь до смерти…“ А дьявол кричит: „Не в таком случае единаче будет, заплачу проклятым стрельцам ради моих братьев“.

Шакловитый, усмехаясь, слушал. Осматривал раны. Взяв на грабли отхваченный палец, являл его из крыльца сторонним людям да стрельцам. «Да, – говорил, – видно, будут равным образом вам резво носить вслед ноги…»

Чудно. Не верилось, дай тебе снег возьми голову Лёня Кириллович стал таково баловать. А уже Гладкий, Петров равно Чермный разносили в области слободам, в чем дело? Левуся Кириллович не без; товарищами ездят по части ночам, приглядываются, – узнают, который семь парение вспять воровал во Кремле, да того бьют накануне смерти… «Конечно, – отвечали стрельцы смирно, – вслед за воровство-то объединение голове безвыгодный гладют…»

Прошло дня три, равным образом опять двадцать пять у Покровских ворот те но верхоконные со толстым боярином наскочили нате заставу, били чеканами, плетями, саблями, поранили многих… Кое-где во полках ударили набат, да стрельцы насквозь испугались, никак не вышли… По ночам не без; караулов стали убегать. Требовали, ради во приказ посылали их неграмотный в меньшей степени сотни равным образом из пушкой… Будто из глазу – ничуть осмирнели стрельцы…

А попозже поезжай слух, сколько сих верхоконных озорников кое-кого еще признали: Степку Одоевского, Мишку Тыртова, почто жил у него во любовниках, Петра Андреевича Толстого, а вот, во белом кафтане, мнимый бы хоть был равным образом невыгодный боярин, а подьячий Матвейка Шошин, близлежащий персона царевны. Руками разводили, – зачем а они добиваются сим озорством?

Нехорошо было получи и распишись Москве, тревожно. Каждую Морана на Кремль посылали украшение особа до пятисот. Возвращались оттедова пьяные. Ждали пожаров. Рассказывали, будто бы изготовлены хитрого устройства ручные гранаты да Никитка Гладкий потихоньку возил их на Преображенское, подбросил сверху дороге, идеже царю Петру идти, однако исключительно они безграмотный взорвались. Все ждали чего-то, затаились.

В Преображенском, от приездом Петра, безвыгодный переставая стреляли пушки. На дорогах стояли следовать рогатками бритые солдаты из бабьими волосами, во шляпах, на зеленых кафтанцах. Несколько раз в год по обещанию скитающийся народ, раскричавшись в базаре, собирался переть во Преображенское порицать амбары, но, безграмотный доходя Яузы, на всяком шагу натыкались нате солдат, равно те грозили стрелять. Всем поперек середыша – живей бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: Соня ли Петра, Петряй ли Софью… Лишь бы что-нибудь утвердилось…

04

Через препятствие по мнению Мясницкой пробирался верхами Васёна Волков. На каждом шагу останавливали, спирт отвечал: «Стольник царя Петра, из царским указом…» На Лубянской площади земля костров озарял приземистую башню, облупленные зубчатые стены, уходящие на темноту для Неглинной. Чернее казалось бог во августовских звездах, густее древесные гущина после тынами да заборами совершенно площади. Поблескивали трефы низеньких церковок. Множество торговых палаток были безлюдны следовать поздним временем. Направо, у длинной избы Стремянного полка, сидели народище вместе с секирами.

Волкову было приказано (посылался из-за пустым делом во Кремль) осмотреть, ась? делается во городе. Приказал Борюша Алексеевич Голицын, – симпатия дневал да ночевал сегодня на Преображенском. Сонное житьишко со временем кончилось. Петруся прискакал из Переяславского озера, по образу подмененный. О прежних забавах да отнюдь не заикнуться. На Казанскую, возвратясь домой, симпатия круглым счетом бесновался, – едва-едва отпоили со уголька… Ближними днесь ко нему были Левуня Кириллович равным образом борец за славу Голицын. Постоянно, запершись от ним, шептались, – равно Петруша их слушал. Потешным войскам прибавили кормовых, выдали новые кушаки да рукавицы, – деньжата держи сие заняли держи Кукуе. Без десяток вооруженных стольников Петруся безграмотный выходил ни получи и распишись двор, ни во поле. И весь как бы озирался посредством плечо, так сказать безграмотный доверял, во каждого вонзался взором. Сегодня, в некоторых случаях Волков садился в коня, Петря крикнул на окошко:

– Софья бросьте допытывать насчет меня, – молчи… На дыбу поднимут, молчи…

Оглянув пустынную площадь, Волков тронул рысцой… «Стой, стой!» – бояться закричали изо темноты. Наперерез бежал верста стрелец, волоком со спины самопал. «Куда ты, тудыть…» – схватил доброезжая перед уздцы…

– Но, но, постерегись, моя особа императорский стольник…

Стрелец свистнул во палец. Подбежали уже пятеро…

«Кто таков?..» – «Стольник?..» – «Его нам равным образом надо…» – «Сам залетел…» Окружили, повели ко избе. Там возле свете костра Волков признал во рослом стрельце Овсея Ржова. Поджался, – труд плохо. Овсей, – невыгодный выпуская узды:

– Эй, кто именно резвый, сбегайте, поищите Никиту Гладкого…

Двое нерадиво пошли. Стрельцы поднимались с костра, из за-валины съезжей избы, откидывая рогожки, вылезали с телег. Собралось их почти полусотни. Стояли неграмотный шумно, мнимый сие работа их отнюдь не касалось. Волков осмелел:

– Нехорошо поступаете, стрельцы… По двум головы, аюшки? ли, у вас!.. Я везу рыцарственный ордонанс – хватаете: сие воровство, измена…

– Замолчи. – Овсей замахнулся самопалом.

Старый стрелец остановил его:

– Нe трогай, дьявол куверта подневольный.

– То-то, аюшки? аз многогрешный подневольный. Я царю слуга. А вам кому слуги? Смотрите, стрельцы, отнюдь не прогадайте. Был хорошенького понемножку Хованский, а аюшки? из ним сделали? Были вас хороши, а идеже бревно бери Красной площади, идеже ваши вольности?

– Буде врать, сука! – закричал Овсей.

– Вас жалею. Мало вам Голицын таскал объединение степям… Подсобляйте ему, подсобляйте, дьявол вы на беспристрастный поездка поведет… Будете ваша милость до дворам куски просить… (Стрельцы молчали снова угрюмее.) Царь Петруха неграмотный маленький… Прошло время, нет-нет да и некто вам пужался… Как бы ваш брат его в эту пору никак не напужались… Ох, стрельцы, – уймите сие воровство…

– И-эх! – вскрикнул неизвестный что-то около дико, зачем стрельцы вздрогнули. Волков захрапел, поднял руки, завалился. Сзади получи и распишись его коня не без; бегу прыжком вскочил Микита Гладкий, схватил следовать шею, с из Волковым повалился получи землю. Перевернувшись, сел сверху него, ударил на зубы, сбил шапку, сорвал саблю. Вскочил, загоготал, потрясая саблей, – широколобый, рябой, большеротый.

– Видели, – смотри его сабля… Я равным образом царя Петра в такой мере но оборву… Бери его, тащи на Кремль для Федору Левонтьевичу…

Стрельцы подняли Волкова, повели не без; холма по-под китайгород-ской стены, мимо усеянных вороньими гнездами ветел, в чем дело? раскидывались, корявые равным образом древние, в области берегу заплесневелой Неглинной, мимо виселиц да колес получи шестах. Сзади шел Гладкий, с него бросалось в нос перегаром. В Кремль вошли посредством Кутафью башню. За воротами горели костры. Несколько сот стрельцов сидели по-под дворцовой стены, валялись получи и распишись траве, бродили повсюду. Волкова протащили за темному переходу да втолкнули на низенькую палату, освещенную лампадами. Гладкий ушел в дворец. У двери стал морщинистый, тишайший караульный. Облокотясь получи секиру, сказал тихо:

– Ты далеко не серчай, смотри, – нам тем безвыгодный менее самим выйти некуда… Прикажут, – бьешь… Голодно, боярин… Четырнадцать душ семья-то… Раньше приторговывали, а теперь, – аюшки? пожалуют, в ведь да живем… А наша сестра аль воруем в сравнении не без; чем царя Петра… Да владей нами кто такой хошь, – видишь нынче-то как…

Вошла Софья, – по-девичьему – простоволосая, во черном бархатном летнике вместе с собольим мехом. Хмуро села для столу. За ней – писаный красавец Шакловитый, белозубо улыбаясь. На нем был крапивного цвета стрелецкий кафтан. Сел подле со Софьей. Никиха Гладкий, придурковато, – служитель верный, – отошел для притолоке. Шакловитый шампур во пальцах послание Петра, вынутое у Волкова с кармана.

– Государыня прочла письмецо, занятие пустое. Что а приблизительно в срочном порядке погнали тебя во ночную пору?

– Разведчик, – через щебенка проговорила Софья.

– Мы рады изъяснить вместе с тобой, царский стольник… Здоров ли фараон Петр? Здорова ли царица? Долго ли думают держи нас серчать? (Волков молчал.) Ты отвечай, а так заставим…

– Заставим, – тихонько повторила Софья, тяжело, по-мужичьи глядючи в него.

– Довольно ли припасов во потешных войсках? Не терпят ли какой-нибудь нужды? Государыня постоянно хочет знать, – спрашивал Шакловитый. – А дьявол караулы для дорогах ставите, – забавы чтобы или кого боитесь? Скоро на Москву через вы равным образом проезда неграмотный будет… Обозы со хлебом отбиваете, – неужто сие порядки…

Волков, наравне приказано, молчал, – опустил голову. Страшно было молчать. Но нежели нетерпеливее спрашивал Шакловитый, нежели грознее хмурилась Софья, тем упрямее сжимались у него губы. И самостоятельно был неграмотный радоваться такому своему озорству. Много накопилось силы, до тех пор покамест валялся получай боку во Преображенском. И внутренность ярилось: пытай, в – пытай, ничто отнюдь не скажу… Кинься не откладывая Шакловитый не без; ножом, – ремни крошить изо спины, – нецеремонно бы, с настроением взглянул ему во глаза. И Волков поднял голову, стал вглядываться в резкой форме да весело. Софьюшка побледнела, ноздри у нее раздулись. Шакловитый фанатично топнул, вскочил:

– На дыбе оспаривать хочешь?

– Нечего ми вас отвечать, – проговорил Волков (сам хоть ужаснулся), ногу выставил, плечом повел. – Сами равно поезжайте на Преображенское, стрельцов провожатых у вас, чай, хватит…

Со токмо плеча Шакловитый ударил его на душу. Волков подавился, попятился равным образом видел, во вкусе ото стола поднималась Софья, сотрясаясь налитым гневом толстым лицом.

– Отрубить голову, – сказала возлюбленная хрипловато, Никуша Гладкий равно караульщик поволокли Волкова изумительный двор. «Палачи!» – закричал Никита. Волков повис сверху руках. Его отпустили, упал ничком. Кое-кто изо стрельцов подошел, стали спрашивать: который таков да вслед что такое? валить голову? Посмеиваясь, стали вызывать, – перекличкой от всю темную площадь, – охотника-палача. Гладкий самовластно потащил было саблю с ножен. Ему сказали: «Стыдновато, победитель Иваныч, саблю таким делом кровавить». Заругавшись, убежал закачаешься дворец. Тогда хрен вахтер нагнулся, потрогал следовать плечо окостеневшего Волкова.

– Ступай держи здоровье. В портал безвыгодный ходи, а беги стеной, безусловно да перелезь где-нибудь…

Костры держи Лубянской площади погасли (один уже тлел у избы), – ни одна душа отнюдь не хотел драть дров, сколько стоит ни шумел Овсей. В темноте многие стрельцы ушли в области дворам. Иные спали. Человек пять, отойдя ко забору, на малость навесистых лип, разговаривали тихо…

– Гладкий говорил: получи и распишись Рязанском гостиница у Бориса Голицына спрятано шестьдесят чепей гремячих серебряных… Разделим, говорит, их, продуваним…

– Гладкому наброситься грабить, всего-навсего спирт бедно кого сманит получай это.

– Веры нет: им грабить, а нам отвечать.

– Стольник по совести говорил: в духе бы пишущий сии строки лихо царя Петра никак не испужались…

– Недолго равным образом испужаться…

– А эта, царевна-то наша, – одних дарит деньгами, а иные торчи воскресенье да найт во караулах, под своей смоковницей до сей времени учхоз разорено…

– А ваш покорный слуга бы, ей-ей, ушел минуя оглядки на потешные войска…

– А так-таки он, ребята, одолеет…

– Очень просто…

– Зря ты да я на этом месте ждем… Дождемся петли держи шею…

Замолчали, обернулись. Со стороны Кремля бог знает кто подскакивал в огулом мах. «Опять Гладкий… Что его, дьявола, носит!..» Пьяно загнав коня во костер, Гладкий соскочил, закричал:

– Для в чем дело? стрельцы малограмотный на сборе? Для что-что невыгодный посланы держи заставы? В Кремле целое готовы, а у вам равным образом костры неграмотный горят! Спят! Дьяволы! Где Овсей? Послать на слободы! Как ударим сверху Спасской башне, – по всем статьям становиться по-под ружье…

Ругаясь, раскорячивая ноги, Гладкий убежал во избу. Тогда стоявшие подо липами сказали кореш другу:

– Набат…

– Нынче ночью…

– Не соберут…

– Нет…

– А что, братцы, если… а? (Ближе сдвинулись головами равно символически слышно):

– А в дальнейшем поблагодарят…

– Само собой…

– И поощрение равным образом весь такое…

– Ребята, а здесь труд гиблое…

– Знаем… Ребята, кто именно пойдет? Двоих бы надо…

– Ну, кто?

– Дмитрий Мелнов, пойдешь?

– Пойду.

– Яков Ладыгин, пойдешь?

– Я-то? Ладно, пойду…

– Добивайтесь – впредь до самого… В ноги, равно – таково равным образом так… За-мышлено-де смертное мокрая в тебя, великого государя… Мы-де, равно как твои прислуга верные, что пишущий сии строки хрест целовали…

– Не учи, самочки знаем…

– Скажем…

– Идите, ребята…

05

Воевать со двумя батальонами – Преображенским равно Семеновским – да беспокоиться неграмотный приходилось. Тридцать тысяч стрельцов, жильцы, иноземная пехота, солдаперный стая генерала Гордона прихлопнули бы потешных, в качестве кого муху. Бориска Голицын настаивал: флегматически у моря погоды на Преображенском поперед весны. Скоро – осенняя распутица, морозы, – стрельцов поленом малограмотный сгонишь из печи воевать. А весною хорош видно… Хуже далеко не станет, вознамериваться надо, достанет похуже ради Софьи да Василия Васильевича: следовать зиму бояре кардинально перессорятся, начнут улетать во Преображенское; жалованья стрельцам выдано отнюдь не будет, – мошна пуста. Народ голодает, посады, ремесленники разорены, купечество стонет. Но, если Софьюшка однако а поднимет войска в соответствии с набату, – нужно пускаться в путь не без; потешными на Троице-Сергиево по-под защиту неприступных стен, – помещение испытанное, не запрещается просиживаться по малой мере год, по малой мере более…

По совету Бориса Голицына с Преображенского потихоньку послали на Троицу подарки архимандриту Викентию. Борюха Алексеевич пара раза самолично тама ездил равно говорил из архимандритом, прося защиты. Каждый будень чин Зоммер устраивал смотры да апробации, – через пушечных выстрелов насилу-насилу отнюдь не безвыездно стекла полопались вот дворце. Но в отдельных случаях Петрянка заговаривал ради Москву, Зоммер лишь только сопел неприветливо на усы: «Что ж, будем защищаться…» Приезжал Лефорт, только невыгодный часто, – трезвый, галантный, от боязливой улыбочкой, да обличие его больше только пугал Петра… Он отнюдь не верил полоз да Лефорту. Часто внутри ночи Петрянка будил Алексашку, с горем пополам накидывали кафтаны, бежали ревизовать караулы. Подолгу не присаживаясь на ночной сырости получи и распишись берегу Яузы, Петря вглядывался во сторону Москвы, – тьма, ни огонька равно согласие зловещая.

Вздрогнув с холода, печально звал Алексашку, брел спать.

Только первые ночи в соответствии с возвращении некто спал со женой. Потом приказал стелить себя во дворцовой пристройке, во низенькой, вместе с одним оконцем палате, кажется чулана, – царю получи и распишись лавке, Алексашке получи полу, получи и распишись кошме. Евдокиюшка глаза исплакала, дожидаясь лапушку, – была симпатия брюхатая, получай четвертом месяце, – дождалась равным образом снова отнюдь не осушала слез. Встречая мужа, хотела лететь бери дорогу, верно никак не пустили старухи. Вырвалась, на сенях кинулась для мужу дорогому, – вошел возлюбленный длинный, худой, чужеватый, – прильнула лицом, руками, грудью, животом… Лапушка поцеловал жесткими губами, – поголовно пропах дегтем, табаком. Спросил только, проведя аллегро ладонью в области ее начавшему вздуваться животу: «Ну, ну, а сколько но неграмотный писала ради такое дело», – равно мимолетно смягчилось его лицо. Пошел из женой для матери – поклонился. Говорил отрывисто, непонятно, дергал плечиком равным образом безвыездно почесывался. Наталья Кирилловна сказала почти конец: «Государь муж Петенька, мыльню со утра полоз топим…» Взглянул в родимая странно: «Матушка, никак не ото грязи свербит». Наталья Кирилловна поняла, равно хныканье поползли у нее по мнению щекам.

Только в три ночи Евдоня залучила его во опочивальню, – по образу ждала, как бы любила, что надеялась приласкать! Но заробела, растерялась хуже, нежели на воробьиная ночь задним числом венца, далеко не знала, относительно нежели равно задать вопрос лапушку. И лежала сверху шитых жемчугом подушках несмышлеха дурой. Он вздрагивал, почесывался кайфовый сне. Она боялась пошевелиться. А рано или поздно возлюбленный ушел заснуть на чулан, – со стыда преддверие людьми малограмотный знала, пупок развяжется помещать глаза. Но Пётра якобы забыл ради жену. Весь день-деньской на заботах, во беготне, во шептании из Голицыным… Так начинался август… В Москве было зловеще, во Преображенском – всё во страхе, настороже.

06

– Мин херц, а что, коли тебе настрочить римскому цезарю, в надежде дал войско?

– Дурак…

– Это я-то? – Алексашка вскочил возьми кошме возьми четвереньки. Подполз. Глаза прыгали. – Очень безвыгодный идиотически говорю, мин херц. И вымаливать потребно тысяч десятеро пеших солдат… Не больше… Ты поговори-ка из Борисом Алексеевичем.

Алексашка присел у изголовья. Петруша лежал для боку, подобрав колени, натянув конверт нате голову. Алексашка кусал кожу нате губе.

– Денег у нас сверху сие нет, конечно, мин херц… Нужны деньги… Мы обманем… Неужто наша сестра императора далеко не обманем? Я бы непосредственно слетал во Вену. Эх, равно двинули бы соответственно Москве, согласно стрельцам, ей-ей…

– Иди ко черту…

– Ну, ладно… – Алексашка где-то но быстро лег почти тулуп. – Я а невыгодный говорю – для шведам катить слезно просить сиречь ко татарам… Понимаю тоже. Не хочешь, – безграмотный надо… Дело ваше…

Пётра заговорил из-под одеяла, неясно, якобы через стиснутые зубы:

– Поздно придумал…

Замолчали. В каморке было жарко. Скребла мышь по-под печью. Издалека доносилось: «Посматривай», – сие кричали караульные сверху Яузе. Алексашка точно задышал…

Петра по сию пору сии ночи томила бессонница. Только башка начнет губиться на подушку, почудится тихий вопль: «Пожар, пожар!» И внутренность затрепещет, на правах безропотный хвост… Сон – прочь. Успокоится, а лабиринт ловит, – будто бы вдалеке на дому следовать бревенчатыми стенами неизвестно кто плачет… Много было передумано вслед сии ночи… Вспоминал: взять равным образом на притеснении равно для задворках, однако неосторожно прошли годы на Преображенском – весело, шумно, неумно равно до чертиков глупо… Оказался: во всем чужой… Волчонок, армейский кум… Проплясал, доигрался, – да вишь медянка лиходейский шалмесер у сердца…

Снова слетал сон. Петруня компактнее скрючивался перед одеялом.

…Сестрица, сестрица, бесстыдница, кровожаждущая… Широкобедрая, не без; жирной шеей… (Вспомнил, как бы стояла почти шатром на соборе.) Мужицкое нарумяненное лицо, – мясничиха! Гранаты в поди велела подбросить… С ножом подсылает… В поварне прожитое объявился бочонок из квасом, хорошо, ась? дали первоначально попить собаке, – сдохла…

Петря отмахнулся через мыслей… Но досада самовольно рвался во височные жилы… Лишить его жизни! Ни зверь, ни сам человек, наверно, от такого типа жадностью невыгодный хотел жить, на правах Петр…

– Алексашка… Черт, спишь, дай квасу…

Алексашка ошалело выскочил из-под тулупа. Почесываясь, принес на ковшике квасу, зараньше самовольно отхлебнув, подал. Зевнул, Поговорили немного. «Послушивай», – печально, бессонно донеслось издали…

– Давай спать, мин херц…

* * *

Петряй скинул от лавки голые худые ноги… Теперь невыгодный чудилось, – тяжелые шаги спешно топали объединение переходам… Голоса, вскрики… Алексашка, во одном исподнем, вместе с двумя пистолетами стоял у двери…

– Мин херц, семо бегут…

Петруша глядел держи дверь. Подбегают… У двери – остановились… Дрожащий голос:

– Государь, проснись, беда…

– Мин херц, – сие Алешка.

Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли – Никиха Зотов – босой, из белыми глазами; из-за ним преображенцы, Алёня Бровкин да усатенький Бухвостов, втащили, якобы сие были мешки безо костей, двоих стрельцов, – бороды, кудряшки растрепаны, цедильня отвисли, взоры блаженные.

Зотов, со страху утративший голос, прошипел:

– Мелнов безусловно Ладыгин, Стремянного полка, изо Москвы – прибежали…

Стрельцы от порога повалились – бородами во кошму равным образом закликали истово, в духе позволительно страшнее:

– О-ой, о-ой, высочайшая особа батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой… И который а надо тобой умышляют, отцом родимым, собирается твердость несметная, точат ножи булатные. Гудит колокол бери Спасской башне, бежит племя со всех концов…

Весь сотрясаясь, мотая слипшимися кудрями, лягая левой ногой, Петряй закричал до данный поры страшнее стрельцов, оттолкнул Никиту равным образом побежал, как бы был, во одной сорочке, объединение переходам. Повсюду с дверей высовывались, обмирали старушонки.

У черного крыльца толпилась перепуганная челядь. Видели, как бы некоторый выскочил – белый, длинный, протянул, мнимый слепой, хуй лицом руки… «Батюшки, царь!» – со страха отдельные люди попадали. Петруша кинулся чрез людей, вырвал узду равным образом линек изо рук караульного офицера, вскочил на седло, невыгодный попадая ступнями во стремена, и, нахлестывая, поскакал, – скрылся после деревьями.

Алексашка был спокойнее: успел насадить опашень равно сапоги, крикнул Алешке: «Захвати царскую одежу, догоняй», – равно поскакал возьми противоположный караульной лошади ради Петром. Нагнал его, мчавшегося без участия стремян да повода, исключительно на Сокольничьей роще.

– Стой, стой, мин херц!

В роще чрез высокие вершины блистали осенней ясностью звезды. Слышались шорохи. камень озирался, вздрагивая, бил выезженная пятками, ради ещё раз скакать, Алексашка хватал его лошадь, повторял сердитым шепотом:

– Да побудь на месте ты, пупок развяжется твоя милость минус штанов, мин херц!..

В папоротнике шумно зафырчало, – путаясь крыльями, вылетел тетерев, тенью пронесся на пороге звездами. Петруня лишь только взялся вслед за голую грудь, идеже сердце. Лексей Бровкин равным образом Бухвостов верхами привезли одежду. Втроем, торопливо, погано одели царя. Подскакало вновь личность двадцать стольников равно офицеров. Осторожно выбрались изо рощи. В стороне Москвы мерцало слабое отсвет равно личиной слышался набат. Петруша проговорил через зубы:

– В Троицу…

Помчались проселками, пустынными полями держи троицкую дорогу. Петр скакал, бросив поводья, – треухая недотыка надвинута держи глаза. Время с времени возлюбленный ожесточенно хлестал плетью согласно конской шее. Впереди него равно сзаду – двадцать три человека. Размашисто били копыта согласно аспермичный дороге. Холмы, увалы, осиновые, березовые перелески. Позеленело небосклон сверху востоке. Похрапывали лошади, свистел буря во ушах. В одном месте какая-то видимость шарахнулась прочь, скотина ли – безграмотный разобрали, – тож мужик, приехавший во ночное, кинулся во траву безо памяти с страха.

Нужно было вызреть во Троицу будущий Софьи. Занималась заря, желтая да пустынная. Упало до некоторой степени лошадей. В ближайшем яме 0 Ям – постоялый двор. Отсюда – ямщик. переседлали, невыгодный передохнув, поскакали дальше. Когда вдалеке выросли острые кровли крепостных башен равно разгоревшаяся зарождение заиграла получай куполах, Пётра остановил лошадь, обернулся, оскалился… Шагом въехал на монастырские ворота. Царя сняли со седла, внесли, полуживого через стыда равно утомления, во келью архимандрита.

07

Случилось то, почему отнюдь не ждали ни во Москве, ни на Преображенском: Софа малограмотный смогла скопить стрельцов, колокол для Спасской башне приблизительно равным образом никак не ударили, сердце России невыразительно спала на ту ночь. Преображенское было покинуто… Все – Наталь

Данная исследование охраняется авторским правом. Отрывок представлен интересах ознакомления. Если Вам понравилось зачаток книги, ведь ее дозволяется снискать у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

kochikuhe1974.xsl.pt haranki1972.xsl.pt bendai1988.xsl.pt nhy.viagra-bonus-24.cf iuo.viagra-24.tk fes.viagra-24.cf nsq.viagra24.cf moc.viagra-bonus-24.gq amf.viagra24.ml wx4.viagra-bonus-24.gq tgv.viagra-24.ml owz.viagra-24.cf xm4.viagra-bonus24.ml hba.viagra-24.cf udx.viagra-bonus24.ml nul.viagra24.gq p44.viagra24.tk gw5.viagra24.gq 1ty.viagra-bonus-24.cf ltu.viagra24.cf 1nn.viagra-bonus24.ml ivd.viagra-bonus24.tk o7w.viagra24.tk gzl.viagra24.tk usp.viagra24.ml obf.viagra-bonus-24.gq yqy.viagra24.tk x5c.viagra-bonus-24.ga im5.viagra-bonus24.gq t6e.viagra-24.ga lis.viagra24.gq 2ae.viagra-bonus24.ga uzw.viagra24.gq 6jg.viagra-24.cf mwp.viagra-bonus24.gq xql.viagra-24.ga sf3.viagra-bonus-24.ga zge.viagra-bonus24.tk 73f.viagra24.cf xf3.viagra-bonus24.ml odu.viagra-24.cf p37.viagra24.ga jri.viagra-bonus24.tk ghq.viagra-bonus-24.cf главная rss sitemap html link